Звери внутри или бумеранг Вселенной

Звери, звери-звери, просыпаются в моем теле, Клыки их острее, острее-острее, когда они видят тебя. Сквозь нежную плоть до самых костей, Они мне шипят, они мне шипят!.. Ты мой от начала, Ты мой до конца, Эй, прячься, окажись в моем теле, Эй, прячься, утоли же меня.       Глаза наполняются серебристым блеском, когда разговаривают о твоей принадлежности. Вопрос не в том, будешь ли ты сопротивляться или сбегать, а в том, чью точно обувь придётся вылизывать, чьё имя выкрикивать, и взгляда кого стоит остерегаться.       К концу учебного года Ваня стремительно начал отстраняться от всех. Причем так упорно, что ни Эля, ни Даня не могли остановить его: регулярные «ночевки» у друзей, дни рождения у тех или иных подруг, побеги из дома на несколько дней, и хуева куча других событий, которые вырывали Ваню из гнезда Ивановых на несколько ночей, если не недель.       Биологические родители Дани, воспитавшие Ваню, привыкли, что стабильно каждое лето в их перепутанного сына вселяется некий бес, и Ваня, забывая о правилах, установленных в доме предками, прямо говоря — шляется и бухает, ничуть не скрывая этого.       …       К концу июня Оганян перестала принимать участие в постоянных поисках Вани, хотя она и состояла с ним в отношениях, у ее терпения таки оказался предел. «Вернётся» — сказала она напоследок Дане, чтобы и тот перестал тратить нервы впустую на своего беззаботного братца.       Странно, но Даня все никак не мог. Он не понимал такой беспечности, как со стороны родителей, так и со стороны девушки, причем не его, а девушки Вани.       И все же, спустя какое-то время, он смирился.       К середине июля брюнет стал появляться в доме чаще, но появления его были достаточно короткими, по типу попить чай с мамой или поспорить с отцом.       Даню и все его вопросы об отсутствии младший отвергал. В грубой форме. Лишь единственный раз Ваня держал рот полностью закрытым где-то числа шестнадцатого-семнадцатого, утром, рано утром, когда Даня, находясь в полном непонимании и апатии от их отношений с братом, сел на его кровать и долго смотрел в окно, пытаясь прийти к какому-либо выводу, что делать дальше с брюнетом. Он поднялся, услышав открытую дверь и пару шагов, осознал, что времени под пять утра, поскольку лучи солнца только-только поднялись в окна второго этажа, обернулся, увидев знакомый силуэт, но не захотел ничего говорить братику — молча прошел в ванну, таки сделав заключение своему размышлению: перестать ловить Ванечку.       Так лето и проходило, в августе Даня оставил какие-либо попытки наладить контакт с Ваней, честно, его Ваня вообще стал так невыносимо раздражать — ведь только-только им удалось ухватить эту тонкую нить и сплести из нее хоть какую-то косу привязанности, что с годами должна была становиться крепче, но тут Ваня припер ножницы и нахер разрезал ее.       И Даня Ваню тогда послал.       И все пошло хорошо.       Даня не обращал на брюнета внимания, Ваня же мог спокойно доделывать домашние дела без выедающих допросов.       В двадцатых числах августа Ваня вернулся домой. Даня по его возвращению понял, что спокойной жизни можно больше не ждать.

Loading… ██████[][][][]

      В один пятничный вечер Даня переписывал важную для себя информацию из учебника информатики, важную — то есть всю, что только была ему предоставлена. Подростки в последние дни каникул обычно развлекаются, отдыхают по-разному, пытаются расслабиться любыми способами, а готовится, у каждого человека своё хобби.       Но, тем не менее, он восхитителен в своем образе.       Нахмуренные брови, взгляд, сосредоточенный на определенном абзаце страницы, он мысленно подчеркивает самые главные определения новой темы, изредка закусывает и облизывает губы, когда старательно пытается перенести записи из книги в тетрадь, быстрее, чтобы успеть до сна вынести для себя что-то новое и не пройденное одноклассниками, так он набивает себе потенциал перед другими, хотя тот и без того существовал ранее. Прямая спина и напряженные ноги, часто изменяющие свое положение, он то тыкает носками, то пятками в деревянный пол, то скрещивает их, немного подрыгивая. Последняя запись, и еще одна, и эту тоже нужно обязательно записать — иначе пропадешь. Как маньяк, честное слово, он продолжает перелистывать страницы и копировать их содержимое себе, не заметив чей-то приход. Без разницы.       Но в один момент прекратить сие божественное наслаждение все же приходится.       На молочной коже небольшой спины взглядом выжигают клеймо принадлежности, словно рабу. Даня не слышал, как Ваня вошёл, но точно почувствовал, что неродной брат рядом. Но отвращение к Ване стало настолько велико после его отсутствия длиной в большую часть лета, что желания что-либо говорить ему, порицать младшего, выбито же самим младшим. Вот живи, дыши, ходи, говори что хочешь, делай, что душе вздумается, но малыша не трогай. Полное игнорирование.       Ваня немного наклоняет голову, рассматривая жертву, чисто животные инстинкты: нутром ощутил, что Даня его приход заметил, но почему оставил незамеченным?       Мои зайки, позвольте рассказать: за все время, что Ваня пропадал, он все-таки не бездействовал. Создавал образ наглого мажорика — тачки, бухло, девушки, и, скажу, создал он этот образ довольно хорошо. Но, были дела и поважнее.       Нет, брюнет не занимался никакими подпольными делами по типу продажи органов или грабежа, не продавал оружие каждому встречному с кожаным кошельком, не трахал трансов, ничего из вышеперечисленного. Да, он развлекался, развлекался — но по-своему. И, наверно, самое страшное в его развлечениях стало то, что он позволил себе пересечь черту. Запах крови не вызывал боле такого отвращения, ехидная улыбка, пропитанная издевательством и насмешкой стала все реже исчезать с лица, точнее — вообще перестала покидать его.       Если при первой встрече, при знакомстве с Даней Ваня был чисто плохишом — не больше, не меньше, мальчик уроки прогуливает, мальчик с девочками целуется, с разными, меняет их часто, мальчик у папы бухло ворует, не так уж страшно, но тут.       Ваня озверел.       За несколько недель он подтянулся, потерял ту стройность и заполнил ее твердыми мышцами, непробиваемой плотью, конечно, не гора мышц, но изменения довольно заметны. В зеленых глазах целый пожар дикого желания к одному человеку, желания испытать всевозможные пытки и издевательства на нем. Юноши в Ване больше не было. Горячая кровь хищника, острый разум демона, сила быка и маска кукловода — апокалипсис в человеческом обличии. Его частые подкаты к девушкам сменились на посылы, пропало какое-либо желание того, чтобы ощущать на себе кого-то или быть в ком-то. Кого-то. Ком-то. Иванов не то, что имен не запоминал, — лиц не помнил.       Он периодически переписывался с Элей за все это время, виделся пару раз, но на большее его уже не хватило, ему стало похуй на девушку, потому что стало не похуй на другого человека\жертву.       Но об этом позже, зайки. Ваня внутренне усмехнулся, закрыв глаза.       Даня тяжело вздохнул, показывая легкое недовольство от того, что брюнет всё-таки заявился, и продолжил чеканить ручкой слова в тетрадь.       Не сказать, что Даня прямо-таки переписывал себе учебник в тетрадь, просто данная тема попалась ему в решебнике к итоговым экзаменам, потому лишним информация не считается.       Поднявшись из-за стола, юноша осторожно задвигает за собой стул и тянется выключить лампу, как вздрагивает от испуга, всхлипнув, потому что некто поперхнулся за его спиной.       Ваня. Мятная трагедия.       Он уже успел пройти внутрь комнаты, (видимо, пока мелкий вставал и поправлял вещи, не услышал), когда Иванов замечает его, младший откидывает бутылку воды и ключи от машины — Даня не распознает последний объект, потому что все внимание на приемного брата. — Испугался, заяц? — в своей привычной манере флирта, с привкусом насмешки и соблазнения одновременно.       За год Даня слышал прозвища и похуже, чем какой-то ушастый лесной трус, немного отвык от обзывательств, пускай и шуточных, но от характера младшего — ни капли. — Ты… — пауза. Даня брата не узнал.       За последние пару недель малыш настолько погрузился в собственные мысли и переживания, беседы с родителями о выборе университета, экзаменах, которые он собирается сдавать, выпускной класс, как-никак. У Иванова просто не было времени рассматривать изменения в шатене, который появлялся от силы раз в десять дней, и вот сейчас. Сейчас он может рассмотреть его в полной мере.       Ваня стал значительно крупнее, больше по росту и телосложению, что делало Даню каким-то тощим мальчонкой по сравнению с брюнетом. Последний неизвестным способом заменил ребячество на мужество, улыбки на двусмысленные ухмылки, слова на колкости, кажется, даже его запах изменился. Проклятый запах горького шоколада вперемешку с табачным дымом и мятной жвачкой.       Даня же… Почти забыл его. — Я не «заяц», — выцедил кличку, как будто осу из чая.       Малой точно хочет фыркнуть и поворчать на собеседника, сделал бы это, но, привычно (а главное — неосознанно) посмотрел на губы брюнета, что расплылись в улыбке, оголив клыки, которые и заткнули светловолосого. Они слишком острые, слишком выступающие и заметные, ни как у Дракулы, но это, кажется, не совсем естественно: — Что у тебя с… — ну а как здесь правильно задать вопрос?       Даня прямо ощутил себя в шкуре Красной Шапочки: «бабушка, а почему у тебя такие большие клыки».       И Ваня отвечает ему с той же интонацией волчары — «чтобы съесть тебя, малыш». — Нравится? — указав изящным указательным на оскал, — на тренировке сколол. Лучшим решением было нарастить, — пауза, — не переживай, ты обязательно их опробуешь. — и манит, манит, специально голос понижает, как с девушкой общается, дабы в постель затащить.       Старший чертовски хорошо знает/знал Ивана, его манеры и поведение в тех или иных ситуациях, потому парень вспыхивает от гнева: с Даней, как со своими подстилками, придурок вести себя не будет. Ну, Иванов так решил.       Даня громко вдыхает ртом, принуждая персону напротив обратить томный взгляд на его губы, целуя его ментально, Ваня не остерегается быть пойманным и пристыженным, он, странно, он поступает с Даней как с девушкой — словами, взглядами и касаниями возбуждая. Играет на инстинктном уровне, и играет чертовски хорошо.       Малыш лишь хмурится, вспоминая, что характер у его брата еще тот, он отстраняется, врезаясь спиной в стол, и позволяет себе закрыть глаза на две- три секунды, расслабляясь с концами. Это же Ваня. Раздолбай с издевательскими шуточками, которые либо обычно о сексе, либо о девушках, либо о девственности с перчинкой гейства. Точно. Ваня. — Ладно, — на выдохе, с брошенным на пол взглядом. Даня не расчел разумным вступать в словесную перепалку с братом или разговаривать с ним вообще, спокойно позаниматься при его присутствии не получится, а время позднее, вывод пришел сам собой — пора баиньки. — Я спать пойду.       Даня начинает приподниматься, как замирает, не сменяя сдвинуться с места — ублюдок будто не слышит его, остается в неизменном положении, устанавливая тем самым для малыша непроходимое препятствие. Можно, конечно, вынырнуть из-под руки, но Даня почему-то решает не рисковать, упираясь потерянным взглядом в изумрудные глаза напротив, слушается и остается.       Парни молча смотрят в глаза друг другу, не смея прекратить нарастающую неловкость между ними. Неловкость — для Дани. Получив послушание, Ваня, мурча, ухмыляется, поднимая подбородок вверх, тут же отлипает от стула, выпуская малыша: — Иди, — будто бы и не держал его вовсе.       Старший, коему разрешили покинуть комнату, соответственно, ее хозяина, быстро кивает, практически срываясь с места. Он и сам точно не понимает, почему и как, но сваливает все на непредсказуемое сознание Иванова и просто забивает, решает забить, потому что Ваня — это Ваня. Это не объяснить.       Только-только дверь за малышом закрывается, как в ночном полумраке и зловещей тишине низким голосом раздаётся: — Заяц. Мне так страшно, я боюсь гроз, ветер, гром, а у меня и зонта нет, и что, теперь своей шкурой платить?