Звери внутри или бумеранг Вселенной

      Перед девушкой, на диване лежит несколько вещей: небольшой чемодан ручной клади, карта, паспорта и телефон, куртка и тёплый вязаный шарф. Она смотрит то на Лису, то на названные объекты: — Это… Что? — Кума смотрит исключительно на угол губ вопрошающей, который украшен пятнышком розового от прежнего синяка. — Жизнь. Новая, — указав пальцами на кресло, — документы и деньги. Тебе хватит на переезд в другую страну и проживание там в течение года.       Говорит так, словно стыдно. Девушка смотрит на неё, презирая и не понимая, также жалея. — Проверка, да? Очередная? — та единожды ведёт подбородком в сторону и обратно, закрыв глаза. — Ты можешь уйти. Я не стану тебя трогать. Насильно мил не будешь, — лизнув губы. — Выбирай, Елена. Пока есть выбор.       Девушка мнётся около минуты, бросая мокрый взгляд от Лисы до разложенных вещей и обратно, словно стоит на лаве и перед ней лёд, броситься и охладить ступни хочется, но приятнее и легче не станет, поскольку прыгнет на замёрзшую воду она уже мясом. Минута проходит, и она подходит к мебели, торопливо собирает вещи, как ягоды, смотря на Лису, будто ожидая броска, не получив его и собрав предметы, почти выбегает из комнаты, задев плотоядную плечом. Та судорожно выдыхает.       Лифт останавливается на этаже ниже. И ещё ниже. На четвёртый раз сбежавшая выглядывает, но кроме пустого коридора ничего и никого нового не видит.       На пятом этаже она не выдерживает и выходит в лифт, окрикивая похитившую ее: — Блять, Лиса! Хочешь поебать меня? Давай уже! — ее рычание скрывается на визг. — Ты — сука, — тихо и сладко выговаривает Тень, выходя из тени, руки за спиной. — Ты кто?       Тень улыбается, смотря в противоположную сторону, за сбежавшую, и та автоматически переводит взгляд на человека там, вздрагивая и отходя. Это Витя, чертовски медленно наступающий на неё. — Мы — ее семья. А ты не умеешь любить, — прочистив горло. — Без обид, но, выражаясь фигурально, — делая шаг вперёд, — Лиса орёт во всё горло, а ты слышишь только себя, себя любимую. — Блять, не подходи, — к Вите.       Парень останавливается, поднимая пустые кисти из-за спины и показывая девушке ладони, вскинув брови и сложив губы в форму «о», словно фокус показал, поскольку основную опасность она уже упустила. Та оборачивается к Тени, но оказывается слишком поздно, так как слышит щелчок спуска и видит направленное дуло. — Даже сейчас. Ты — героиня «Рубинового браслета», плюнувшая в лицо любви. Хорошо, что ты веришь только в добро. Хорошо, что все остальные, — нет, — у девушки скатывается слеза, после.       После Лиса оборачивается на стук, но не понимает, откуда произошёл этот звук. Она открывает окно, чтобы выветрить запах сбежавшей возлюбленной.       Витя подходит, смотря на то, как ковёр впитывает кровь: — Можно не стирать. Красное на красном, — смотрит на Тень, что протирает пистолет. — Совсем тупой? Это тебе не воду разлить, идиота кусок. — Овца, — отходя, чтобы найти тряпку.       Тень усмехается, приподняв подол юбки, чтобы убрать оружие в ремень на бедре. — Тоже тебя люблю, — припевает. — И я.       А он показывает ей фак.       Настоящие супружеские отношения. <…>       Джек откидывает документы на стол брата, слова ему не сказав, и подбираясь к выходу также быстро, как и пришёл, они не разговаривают несколько лет, точнее он, но… Парень замирает в метре от двери, смотря на неё и как осознав, что не может покинуть помещение, не сказав должного близнецу. — Спасибо. За Даню, спасибо, — смотря голубыми за плечо.       У блондина достаточно приоткрыты губы, чтобы сигарета меж ними балансировала на грани полёта на пол. — И, насчёт травм нашей семьи, — сглатывает, — сильно не кори себя. Я ведь, — тонкие пальцы скользнули к дверной ручке, — знаю многое.       Оставляя близнеца в полумраке и тишине. <…> — От-тпустит-ть… — вдохнув пару раз, выпрямляясь и раздирая шатена, более громко, четко и уверенно, — отпустить.       Ваня, наверное, впервые в жизни получил столь громкий отказ. Ваня впервые в жизни так влюбился и, конечно же, подтверждая натуру демона и зверя в сочетании, упустил его — самое дорогое сокровище в этой жизни. Ваня, наверное, впервые почувствовал, как яблочки глаз будто твердеют от напряжения и медленно, чертовски медленно и адски больно трескаются от напряжения в той или иной, явно непростой, ситуации. — Отпустить.       Даня отдал приказ более четко и громко, нежели прежде, и чуть нахмурился, потому что брат «тупил» и не слушался легкой, казалось бы, просьбы. Шатена будто только научили чувствовать и тут же наказали, жестоко наказали, за все прежние грешки. Кто-то должен был показать ему, как отвратны его деяния. Кто-то должен был научить его страдать.       Он будто застрял во времени, в проклятом моменте отказа, и никак не мог перетерпеть его — дождаться конца моральных пыток; Ваня повторно взглянул в холодные серебряные глаза сверху, что отдавали уже раздраженностью, понимал, что расслышал отказ правильно, надеяться на то, что зайка передумает бессмысленно. Корявый хриплый голос в сознание сказал ему, что он заслужил.       После всего-то.       После того, как губил брата изо дня в день, как ломал его, будто бы проверяя на прочность, яростно желая подчинить себе, как, помимо Дани, обучал Ариэль, чем играл на предательстве, — младший слегка качнул головой, словно насмехаясь над собственной безалаберностью, — как он позволил Джеку войти в игру, чем делал положение всех троих хуже, значительно хуже и труднее. Ваня — умный хитрый мальчик, но он так и не осознал, что наказание его состоит не в том, что Даня отказал ему, а в том, что он будет вечно любить Даню, только вот — взаимности ему не получить. Если бы он мог взять его силой, как раньше — с рычанием надеть кольцо, затем ошейник с поводком и подчинять, истязать и пытать, пока тот не сдастся в своей строптивости или не сойдет с ума от нескончаемых мучений… Он, увы, не мог.       Папочка идеально видел эти сцены — как Даня забирает свою ладонь, как он качает головой, принимая поведение брата за очередную шутку, как они спят вместе в обоих смыслах, целуются и продолжают вести обычную жизнь, пока в один момент это просто не закончится, пока зайка не решит прекратить. Он ведь, к тому моменту, уже давно даст понять, что принадлежность Ване — временное дело. — Отпустить! — малыш вскрикнул громче, отчего зверь поморщился, не желая выполнять наказ брата или вообще, принимать происходящее. — Отпустить?! Отпустить??? — Тот покачал головой и буквально высек разгневанным взглядом полосу на потолке. — Отпустить?! Да я убью тебя.       Заяц резко вцепился в мягкие волнистые пряди, заставляя собеседника шипеть вместе с ним, один от боли, второй от злости, забавно, куда там: — После всего, что ты со мной сделал, так значит да?! То есть после домашнего насилия, секса, знакомства с куче-е-е-ей мудаков и психов, ты, кретин, — дрожащие белые пальцы скользнули на шею, — еще смеешь давать такой замечательный вариант? Я тебя точно убью.       Впервые столько времени потребовалось Иванову, что понять смысл всех слов и принять поток информации, которые они принесли с собой. Парень усмехнулся на истерику зайки и, поднимаясь, сменяя крики на мычание поцелуем, так и не позволяет Дане высказаться до конца, потому что не может оторваться. Не может.

Loading… ██████████

      Середина весны постепенно завершалась, забирая с собой какие-либо намеки на ушедшую зиму — последние лужи на дороге, что остались памятниками когда-то огромным сугробам, противные осадки, превращающие улицу в лабиринт из грязи и слякоти, долгие ночи менялись на розовые вечера, рассвет наступал к четырем, а не к десяти утра, как это было в декабре. Итоговые экзамены наступали все ближе, вгоняя некоторых учеников в депрессию, других же — в постоянную подготовку к новой жизни. Кто из класса тихим голосом предлагал начинать планировать выпускной, бронировать ресторан, ведущего, составлять сценарий, коротко — составить концепцию достойного прощания со школой. Матери чаще бледнели и становились слишком задумчивыми — опасались скорого прощания с детьми, хотя, по сути… Прощание уже наступило.       Даня осторожно ступил за ворота, на территорию школы, тут же попадая под горячий свет солнца, что моментально превратил его пшеничные пряди в золотые, заставил милое лицо поморщиться, а одежду заиграть чуть более яркими цветами.       Белое здание школы отливало блеклым румянцем от ясного солнца, с помощью окон кидая отблески на учеников, преподавателей и растительность, что находилась рядом с учебным заведением.       Некто слабо пихнул малыша плечом, отходя дальше, повернулся и показал язык, жестом приглашая просыпаться и топать в школу, иначе Даню собьют и затопчут. Витя. Как оказалось — полный придурок и хороший друг.       Удивительно, как он еще оставался жив, несмотря на то, что служит Ване, но притворяется, что служит Джеку — точно было не определить, кто его истинный хозяин. Он частенько заглядывал в школу Иванова, не только ради встречи с другом, но и для того, чтобы украсть свою половинку с уроков и сидеть на крыше до вечера, обсуждая ром, собак и мультфильмы. Одно было неизвестно — девушка это все-таки или парень. Впрочем, какая разница?       Джек, тс-с, как и все в нашем клубе, изменился, по крайней мере, в отношении Дани точно — он подпускал того к себе достаточно близко, как в физическом, так и моральном плане, не опасаясь того, что Даня в силах напасть. Александр — безумный, но и адекватный одновременно. И Иванов совершенно точно не собирался оставлять отношения с ним, они же, родственные, понимающие друг друга души, не способные избавиться от данной связи.       Его брат — Миша был по Ваниной части — они контактировали, регулярно, для официальных дел и… Ну, неофициальных. Даня Мишу не трогал и по возможности старался избегать, легкое опасение преследовало малыша насчет названной персоны. И… Соответственно, сам Иван.       Большая часть учебного года, что была потрачена на интриги, обобщенно, предрасполагала шатена к неблагоприятным результатам экзаменов. Пришлось нанять пару репетиторов, более опытных и взрослых, от которых Ваня часто вздыхал и закатывал глаза, особенно от нагрузки, которой награждали его преподаватели. Даня старался помочь младшему как мог, но зачастую их учебное времяпровождение заканчивалось… Другим исходом. Родители, к слову, были не против переезда братьев на квартиру — старшие члены семьи были погружены в работу и собственные заботы, а если не работу — то в отношения, они заботились о сыновьях, как полагает хорошим любящим родителям, но и не лезли в их жизнь слишком глубоко.       Хитрющий взгляд мутно-зеленых глаз скользнул по малышу, улавливая того как редчайшую добычу во всем потоке приходящих учеников, окруженный шестерками приятелями, незаметно подмигнул братику — на что тот закатил глаза и неудачно попытался сдержать улыбку. Солнечный свет ловко пробирался сквозь белую ткань рубашки Иванова, что все также была идеально выглаженной и сидящей на юношеском теле, и согревал молочную кожу спины теплом наступающего лета. От лучей солнца, упавших на парня, он будто бы сливался и становился полностью белым, как ходячий сугроб в самый разгар весны. Все благодаря этому солнечному свету.

В отместку, на руке у парня, на безымянном пальце, бесцветной вспышкой отблеснуло серебряное кольцо, украшенное камнями изумруда.

Знаешь, Мэри, в моей голове звери. Они бы тебя съели, если бы я разрешил. Но я их гоню из прерий, на ключ закрываю двери. Сидят на цепях звери, на ржавых цепях души. А звери мои ночью, рвут кожу и плоть в клочья. И каждый их клык заточен. Играют на струнах жил. Но все-таки, между прочим, /пусть я и обес точен/, ты вся, до ресниц и точек — причина того, что я жив. Беги от меня, Мэри, /прижмись же ко мне теснее/. Спасайся скорей, Мэри, /ничто тебя не спасет/. Коснувшись тебя, Мэри, попробовав раз, звери, живущие в моем теле, хотят еще и еще. Ты знаешь, Мэри, есть истина в вине и теле, религии и постели. Но я отыскал в тебе. И пусть сегодня другой одеяло грею, но спят мои злые звери, тебя видя в каждом сне. Поверь, я больше не буду зрителем, скрываясь в своей обители, до самых последних дней. Я прилечу с Юпитера, в квартиру твою в Питере. Мэри, стань укротительницей моих диких зверей. Джио Россо