Звери внутри или бумеранг Вселенной

      Да, кленовое мороженое — это та ещё тема. Если покупать качественное, в нём нет резкого молочного запаха, но есть арахис и карамельный топпинг, хорошее, вкусное и сладкое сочетание. Младший почти на автомате втягивает его, не собираясь покидать тягучую, как клей, дремоту, полноценно погружаясь в пшеничные кудряшки, аромат шампуня и сладкого попкорна, а также теплоту от живой грелки рядом, но острые зубы на его груди, которые с каждыми четырьмя секундами сдавливаются крепче, вынуждают парня зашипеть, не открывая глаза. Ваня попытался отодвинуть от себя опасное не приручённое создание, как его кожа потянулась вместе с ним, отчего он замер и едва поднял кисти в жесте белого флага: — Ваши условия для примирения? — ему ответили мычанием-отказа, брюнет вдыхает. Спустя шесть секунд Даня сильнее сжал челюсти, — Даня-Да-ня!.. Ладно, ай, извини, что бы я не сделал, прости меня и отпусти!       Малой вынудил любовника проругаться повторно, так как укусил повторно, только после отцепляясь, но не так далеко, дабы при возможности не впиться обратно в и без того красную кожу. — Ты первый начал. Зачем кусать так сильно? — смотря вниз, на своё солнечное сплетение и выше, — я не девушка.       Садист усмехается. — Заяц, грудь — это эрогенная зона у большинства, если не у всех, — смотря наверх, после на старшего, — мать-природа?       Как бы разводя руки, как бы такой же безгрешный, как и невинный. Мальчик хмурится, наблюдая за малахитом, после губами брата, затем последний улавливает намерение Дани снова обратиться к играм в «Челюсти» и резко, почти грубо, переворачивает его в другую от себя сторону, вдавливая чужие крылья себе в грудь, и также прижимая руки к матрасу, закрепив их за запястья. Малой шипит и брыкается, как уж на сковородке, после утыкаясь в подушку, поражённый. Ваня гортанно усмехается. Ради такого утра он отдал свободу Мише.       Они так провели полторы недели, отсыпаясь, и то связи младшего среди одноклассников и не одноклассников помогли, в школе хотя бы отмазали, никто родителям не звонил. После мальчик смог вырваться домой, хотя знал — ненадолго, у него же ребёнок\любовник будет бояться заснуть без него, истеря и рыча от отсутствия Дани, потому он не мог больше постоянно жить на один дом. Но и с Ваней он жить привык, так что в комнате, или апартаментах, ему не то, чтобы было пиздец некомфортно.

Loading… █[][][][][][][][][]

      С подобным звуком обычно кончают или решаются на суицид, но люди определенно с таким звуком не просыпаются, с таким звуком не дышат. Ваня поднимается с постели, задыхаясь, цепляется за постель, не понимая, где он сейчас находится, и парню кажется, что его сейчас стошнит — потому он быстро оказывает в ванной, замирая у раковины на добрых десять минут, молча стоит и смотрит в слив, как в бездну, пока по лицу и шее стекают холодные капли воды. Иванов ненавидит реалистичные сны. У парня обычные сны, туманные. Но кошмары — до жути правдоподобные. Как услышав, Ваню мутит, происходит рвотный позыв, он кашляет, царапая глотку, зажмуривается, как ребенок, торопливо тыкается лицом в синее полотенце и покидает комнату, потому как томный свет начинает давить его, лучше огни города, которые едва достают до его квартиры, чем лампы помещения. Дверь не захлопнул, смотрит в сторону входа, ловя сбитый вдох, что отдает в желудок, осознает, что сейчас начнется — это не был пляж, но и лучше не стало. — Вань, снова? — малой высунулся откуда-то сбоку с пинтой воды, — снова тебе море снится?       Младший усмехается, но боль в глазах сохраняет, он давится, смотря на брата, как на постороннего, и прежде чем он снова начинает задыхаться и кашлять, светлый подходит к нему, придержав за шею и приговаривая: — Нет-нет, я рядом, эй, — чувствуя сквозь пальцы как всхлипы погибают у любовника в горле, — это кошмар, все в порядке. Я здесь, — шатен улыбается в щеку, но Даня прекрасно знает это состояние, состояние потерянного брошенного ребенка, напуганного и забитого, оттого опасного. — Я рядом.       Малой аккуратно опускает стакан воды на пол, поднимаясь к брюнету и обнимая названного за плечи, приходится вытянуться и держаться за Ваню, из-за его роста заяц запросто может упасть без опоры и поддержки. Тот какое-то время не двигается, и Даня покорно ждет, когда темноволосый поверит ему и очнется в действительность, когда поймет, что больше не спит. Музыкальные пальцы, коснувшиеся талии есть отличный сигнал отстраниться, чтобы видеть малахит глаз и эмоции, душу парня. — Не было пляжа, Дань, — Иванову приходится сглотнуть, дабы договорить, — хуже. Ты, ты путешествовал со своими друзьями или типа, в придачу, с другой, — рвано выдыхает, — а меня как будто не было. Как будто я сквозь экран, где-то далеко, занят хуйней. — Ваня, это сон, — тот вдыхает, но малой обгоняет его, — со-он, слышишь? Сам же говорил, нет такой Вселенной, где мы порознь. А если и есть, то в конце мы все равно будем рядом. Рядом же? — вытягивая мизинец. — Рядом, — со скромной, но настоящей улыбкой протягивает палец.       Даня усмехается, умиляясь, как такой зверюга сохранил в себе малышка с кепкой-вертолетиком и леденцом на палочке, который умеет капризничать и плакать, заяц не преуменьшал кошмары парня, сам остерегался, когда Ваня просыпался в подобном состоянии, но не умиляться после этого с Иванова не может. Последний меж тем поднимает пинту, обходя брата, делает пару глотков, попутно следуя к кухне, чтобы оставить стакан там, старший не успевает корпусом развернуться, как любовник уже тут как тут, стоит и смотрит.       Брюнет подходит ближе, наклонившись за поцелуем, но мелкий оступается, отходя: — Ты чего? Тебе же только что плохо было. — Вот именно, — схватив за талию, отчего светлый шумно выдыхает, — мне плохо и ты мне нужен. У меня болит душа, мучаюсь и страдаю, — ваш билетик в наш театр, пожалуйста, — давай, успокой меня, приласкай и защити.       Поначалу заяц возводит глаза к небу и сжимает губы в недовольстве, мол, началось утро в яслях, но зная, что небольшая порция ласки и слов помогут Ване и зная, что он не угомонится без этого, не отпустит, мелкий чуть отстраняется, кладя руку на его голову и ероша тесные волны. Мягкие такие, как у девушки, немного растрепанные, но все равно хорошо лежат, магия может какая. — Хороший Ваня, хороший. Не плачь, купим тебе пряник и горшок, — отрывки колыбельной из детства, радуется пока только Даня, — кошмары уходите, мозги приходите, — здесь брюнет сбрасывает с себя кисть старшего. — Что за детсад? — светлый усмехается, это Ваня его спрашивает? — Целуй давай.       Даня улыбается и жмет плечами, делать нечего, если связался с таким недоростком-переростком, пусть будет по его, лишь бы не задыхался от собственных снов. Малой кратко чмокает его в уголок губ, отстранившись, начинает смеяться, потому как лицо к шатена, как будто невинный ему жаренного стекла предложил. — Нормально. Мне что, четырнадцать? — А разве нет? — театрально испугавшись, — ладно, только не ворчи. — Вань, ты сам уверен, что не хочешь этого? — названный поднимает глаза, — что я нужен, а не кто другой? Мы оба очень молоды, — после малой резко одёргивается. — Ты не подумай, что я сомневаюсь или тебя отговариваю, но, но просто, вдруг ты встретишь кого-то лучше меня? Для себя лучше?       Брюнет слабо улыбается, прикрыв глаза: — Даже если такие есть, я буду хотеть тебя. Особенно если лучше, я буду хотеть его не в мужья, а в жертвы, потому что лучше тебя быть нельзя, — едва улыбаясь, — ты правда хуже всех, — парень сдерживает оскал радости на вспашку в платиновых глазах, — потому что ты лучше всех. Я буду выбирать тебя до конца Вселенной.       Мальчик краснеет. — Бесишь, — плотоядный улыбается клыками, — но я тоже. Ты, — касаясь пальцами прядей.       Тянется.

Loading… ██[][][][][][][][]

      Обычный вечер обычного буднего дня, когда малой (наконец-то) может спокойно жить на два дома — то есть ночевать без лишних вопросов: предки, как выдохнули, когда Ваня открыто заявил, что собирается жить с другом на съёмной квартире, легенда. Старший не понял беспечности родителей касательно переезда сына на другую точку постоянного проживания, как не понимала и их беспечности, когда брюнет пропадал летом по несколько недель, ведь, если бы Даня подошёл к кому-либо из родителей, биологических или приёмных, с подобным сообщением о планируемом переезде, хватило бы единой затрещины, чтобы заяц мгновенно поменял свои планы на будущее. Даже мама Лида ворчала совсем немного, если сравнивать с её типичным поведением. Ну что он мог сделать? Заставить родителей более многословное описать свою точку зрения? Устроить бунт? Пока никто не нервничал, не нервничала и он, следовательно, это не раздражало Ваня, не было никаких скандалов, потому что, если кто-то заставит нервничать малого, то тот, кто осмеливался на такой поступок, явно верит в своё бессмертие. Даже родители.       Одна интересная привычка или любовь была у брата: проверять различные документы и делать свои незаконные делишки. Даня слишком лес, понимал, что поймёт мало чего, а если что-то поймёт, то взбесится сильнее брюнета от побега старшего. Он и не бесился в основном, младший делает это крайне тихо и спокойно, как будто читает Роман Достоевского, а не проверяет цифры и фамилии. Можно сказать, что «не буди лихо — пока оно тихо», заяц относится так похуистически, потому что это последний шанс шатена, и ему нужно стараться, не Иванову. — Ты долго?       Ваня три секунды смотрит на вошедшего чрезмерно расфокусировано, словно проснулся только, а его тянут купаться или бежать, после медленно улыбаясь и протягивая к мальчику правую руку, от которой последний успешно отдаляется. — Мы уже спать? — заигрывает, Даня видит это, манёвры его. — Не знаю насчёт вас, но мне, да, хотелось бы прилечь уже, — парирует, не два дня же с садистом прожил, — так что в сторону, детка, папочке нужно прилечь, — Ваня улыбнулся и нахмурился в вопросе.       У него одна стопка документов, где написаны ФИО и номера, длинные чем сотовые, быстро подметил малой, его телефон, и сам шатен в домашних черных штанах: сразу видно, человек бизнесом занимался, пока заяц не пришёл укладываться. — Ладно, папочка, — кивает на суровость светловолосого, приступив к действию.       Он складывает бумаги в одну стопку, стукнув ими пару раз для точности, после гнётся в бок, дабы положить около кровати, на них телефон, чтобы, видимо, ветром не унесло, затем возвращается в турецкую позу и невинно смотрит на любовника. Даня хмыкает на несуществующую серьезность садиста, стоит мальчику появится поблизости. — И чего? Двигаемся, — поначалу машет пальцами, после подталкивает брата в плечо, тот слабо наклоняется: — Поцелуешь, подчинюсь, дэдди, — прикрываясь глаза и скалясь. — Чадо, — глаза к потолку.       Здесь легче не спорить даже, да и Даня не так уж против поцеловать ментол: парень мягко наклоняется к плотоядному, который, кажется, занят процессом как можно беззвучнее вобрать аромат зайца, мороженого и попкорна, когда старший касается обеими кистями твёрдой шеи, прихватывая теплею верхнюю губу и сжимая ее, когда садист приоткрывает рот, откровенно паля собственное наслаждение (выше его вечных насмешек и заигрываний) и выдыхая, когда мальчик скользит внутрь, к нёбу, как его ласкают руками и языком, соответственно. Ваня усаживает его на бедра, оставляя руки на талии и гладя ребра светлого сквозь ткань белой футболки, распространяя звуки причмокивания как лучшую симфонию. Даня почти царапает шею любовника, когда тот начинает вылизывать его рот, как котёнок, брюнет чуть ли не мурчит, сдавливая ребра невинного, но не до боли. Младший перемещается на подбородок и челюсть брата, когда тому требуется воздух, он хотел вернуться, но увлекается шеей и ключицами, прикусывая кожу и втягивая ее, ведь таким образом останутся следы.       Ваня бы так до щиколоток спустился, ужинал бы подобным способ до завтрака, если бы, если бы его не лишили доступа к воздуху.       Даня довольно грубо сжал левой шоколад на затылке, почти натягивая, и успешно надавил большим и указательным и средним, как бы вынуждая глотать, так, чтобы садисту был доступен кислород, но дышит он, словно сильно простыл и сильнее всего пострадали нос, гортань и горло. Заяц давит на волосы, сам плавно кивая и мыча, чтобы парень под осторожно упал на лопатки. — Укусить меня хотел, — теперь сдавливая обеими руками горло. Следует примеру Александра в асфиксии, — кому говорил, нельзя кусаться. Ты все равно пытаешься, нехорошо! Укусы обрабатывать нужно, — объясняет и ворчит одновременно. Ваня улыбается, — у тебя такие клыки острые.       Звучит как волк, который любит следить за девочками в красных плащах в тёмном лесу и есть их бабушек. Брюнета это забавляет сильнее, скользнул кончиком языка по названным зубам, как дразня: — Миша левый верхний выбил. Нарастили длинные. Остальные пришлось «дорастить», — снова потянулся, но заяц ордерную парня за шею: — Не на мне же проверять, это больно, — брюнет ухмыляется, пока старший не сдавливает его до той степени, что плотоядный хрипит.       Он больше притворяется, чем терпит чужие пальцы на горле, потому что Даня душит его не как профессионал, хотя сама идея мстящего старшего крайне соблазнительна. Особенно ее подавление.       Шатену тупо крайне нравились его следы на его мальчике — это же логично, просто и понятно, особенно последние два качества полезны при контакте с другими людьми или возможными конкурентами для Иванова, что для девушек, что для парней, метки от укусов и засосы очень даже яркие флаги не лезть к Дане, как к вероятному любовнику или возлюбленному. — Ты… Почему ты, — смотря в бок, — почему у тебя стоит сейчас?       И как только не умиляться не возбуждаться с вот таких вот фраз этого невозможно невинного человека: — Потому что слишком хочу угодить тебе, папочка, — намерено приподнимая таз, дабы создалось трение, — ура, никакого наказания?       Он гортанно смеётся, закрыв глаза и полностью обнажив острые зубы, пока старший пребывает в полной растерянности. Ну, как могло показаться садисту. Даня вдруг с силой усаживается на парня, специально придавив его пах, если бы был чуть другой угол, было бы пиздец больно, но, можно считать, обоим пиздецки повезло. Затем мальчик приподнимается, ведя правой кистью от горла до резинки штанов брюнета, стараясь больше не втыкаться в такой термин, как «зрительный контакт».       Садисту кажется, что Даня сломается и сдастся, но русские не сдаются, а когда кажется, тоже есть предлагаемое пословицей действие, младшему кажется ровно до тех пор, пока пальцы невинного не сдавливают основание, и, если малого этому научил Джек, то темноволосый сначала поблагодарит его, после убьёт. — Ты всегда такой твёрмд, — ведь нарочно не выговаривает, — ты с начала лета к себе не прикасался? — «Не прикасался»? — младший скорее улыбается на каждое слово возлюбленного, нежели хихикает, — неверно. — затем он, почему-то, становится чертовски серьёзным, — просто ты очень соблазнителен.       Ваня выдыхает через рот, смотря на розовые губы мальчика, дышит, как будто курит, только белого дыма не хватает вместо его долгих выдохов, что рефлекторно давит на возбуждение светлого; садист аккуратно скользит пальцами по правому колену малыша, подбираясь к бедру. — Заяц, ты нечто, — поднимаясь, берёт запястье руки названного, что держит его горло, мягко вынуждает поднять его пальцы ко рту, — ты же знаешь, что погубишь меня? — целует кончики, смотря раздутыми зрачками в душу мальчика. — Я не хочу вредить тебе, — так по-детски, так искренне по-детски.       Ещё бы немного, и садист выдыхал бы паром от скрипуче раскалённой атмосферы в помещении, но Даня, неосознанно, сам, не подкидывает углей или подливает масла в и без того раздражённое пламя, он кормит его как излюбленного питомца, сухой древесиной и лавандой, действительно привязывая Иванова к себе, вплетая его в кожу и сознание, губя и спасая. — Вань, — отпускает его, держась за плечи, — я не умею быть садистом, — старший выдыхает, опустив тусклый взгляд на губы любовника, брюнет бы усмехнулся, если бы это было не так искренне. После малой поднимает стальные глаза, — научи меня.       Это как удар горячей кувалдой по желудку, со всеми прилегающими по следствиями от острых углов, температуры и силы, вложенной в действие, но почему-то очень приятно. Даня не против садизма, Даня вовсе не против жестокости: плотоядный выдыхает через нос, слабо сжав губы и рассматривая светлого несколько секунд, давая ему время струсить. Заяц этого не делает. Он перестал сбегать некоторое время назад.       Младший укладывает любовника на крылья, позволяя цепляться за себя, также цепляться щенячьими глазами, как будто Ваня сейчас собирается освежевать парня без наркоза, а не доводить его до оргазма раз за разом. Хотя, страх мальчика несильно влияет на настрой садиста, он помнит, что Даня привыкает постепенно, будь это первый или девяносто восьмой раз: светлый легко позволяет избавиться от футболки и садюга мысленно подмечает, что быстро заживил следы от ремня и зубов, это, вроде как, радует брюнета, хотя выглядит он так, словно злится. — Доверься мне, ладно? — наклоняясь, дабы едва прикусить подбородок, прежде чем перейти к губам.       Малой почти судорожно выдыхает, да не находит кислорода в альвеолах, тупо прикрывает глаза и губы, когда младший мажет языком между, добираясь до языка и лизнув его. На вкус заяц как детская зубная паста, дудка со вкусом лесных ягод и сиропа амеретто, хотя в нем той горчинки от ликёра, потому что заяц целиком и полностью — сладость.       Шатен наклоняет голову для углубления поцелуя, наслаждаясь вибрацией от мычания невинного, сдавливая его грудь пальцами, тот почти врезается в брата (брата?), выгибаясь дугой, как в пригласительном жесте, на что плотоядному удаётся сдержать ухмылку. Названный отстраняется, на сантиметров семь, даже не позволяя слюнным нитям порваться, пускает по центральной слюну в приоткрытые губы, подчиняясь старому кинку. Когда старший без удивления, просто сглатывает, рвано выдыхая, Ваня на пару секунд останавливается и закрывает глаза, ибо пульсация уже вызывает боль: — Внимание, заяц, — укусив себя за нижнюю, иначе сорвётся, хоть как-то отрезвить себя сейчас необходимо, — скажи что-нибудь, что остановит меня, если ты перестанешь выдерживать. Если поймёшь, что происходящее — чересчур. — после добавляет, ухмыляясь. — Знаю, поздно, но ведь лучше поздно, чем никогда.       Дане нужно около девяти секунд, дабы прийти в себя и услышать, а после и проанализировать сказанное, что брюнет позволяет ему, сам тратя время на то, чтобы отдышаться. — Александр? — сначала хихикает, потом ойкает, так как младший щипает его за кожу на солнышке: — Не столь жестокое. — Пха-х, ладно, — смотрит наверх, — как насчёт, рыси?       Это лучше прокушенной губы действует на плотоядного, он чуть наклоняет голову в бок, отчего манящие к касанию тёмные локоны падают в сторону, на что отвлекается старший, позабыв даже следить за реакцией любовника на его предложение. Волосы действительно шикарные, мягкие, как у девушки, и натурально вьющиеся, обаятельно. — «Рысь»? — заяц разово кивает, садист усмехается, — договорились, — впиваясь после.       Ваня, как-то слишком ловко для подростка, стаскивает с мальчика штаны вместе с бельём, после поднимая руку, чтобы мазануть языком по пальцам и задерживаясь на кончиках, дабы пустить больше слюны. Со смазкой, было бы, разумеется, легче, но, а — Иванову голодно отрываться от супруга, б — смажет спермой, отличная замена. Светлого, кажется, последние действие вообще выводит из строя, он смотрит на парня не то, что с обожанием, он смотрит на него как мефендронщик на светодиодную лампу. Младшему даже интересно, кто кончит первым, потому что мычание, хныканье и стоны невинного, тем более его внезапные фразы способны выбить все органы садиста.       Даня так приглашающе вытягивает шею, что брат автоматически вбирает кадык, сильно сдавливая его губами и втягивая кожу на кости до боли, когда средний проскальзывает до конца, когда плотоядный доходит до плеча, приступает разрезать любовника, прежде чем скрутить пальцы и слишком медленно сгибать их в жесте «подозвать». Где-то в затылке голодный жадный и низкий голос шепчет парню, что однажды стоит наказывать зайца весь вечер одним фингерингом: светлый вытягивается чрезмерно очаровательно и задыхается столь восхитительно изящно, что нельзя оставить подобное поведение без внимания.       Поцелуи выходят тягучими и усталыми, потому что малому требуется вдвойне больше воздуха, он так сжимает плечи и волосы Вани пальцами (сжимая пальцы последнего, также), потому парни часто прерываются на вдохи, но не останавливаются, когда мальчик отстраняется, садист нарочно давит на точку простаты, чтобы заяц ойкал или ахал, выгибаясь змеёй, как будто пытается слезть или отдалиться от шатена, словно тот позволил бы ему. — Т-ты, настоящ-ший, — проговаривая (пытаясь проговорить) больше клыкам Вани, нежели их обладателю, — волчар-ра, — затем мальчик протяжно мычит, ибо, опять же, пульсация может быть болезненной.       Ваня цокает: — Невежливо, заяц, — вдавливая пальцы грубее, — где же манеры?       Мальчик усмехается стоном. Как будто его физического дразнения младшему не хватает. Он трётся пшеном о подушку, едва поднимаясь и находя в брюнете больше опоры, нежели в собственных руках, отчасти пользуясь им. — В спальне твоей матери оставил, — выходит довольно чётко.       Интересно, про кого именно сейчас говорит старший, хотя парень находит в этом лишь усмешку клыками, а не злобный оскал. У малого всегда был весьма острый язык и владение навыком парирования, что на самом деле не может не симпатизировать. Но, не в данный момент.       Ваня переворачивает его на бок, позволяя крыльям пойманного касаться груди, почти прижав бедра к своим. — Тц. А сейчас, — наклоняясь, — ты попросишь прощения за свой язык. — невинный кусает нижнюю, — или хочешь, чтобы я нашёл ему иное применение? — Пошёл к черту, — режет, как раскалённым ножом по маслу.       Свободной кистью брюнет сдавливает золотые пряди чуть выше затылка, что иголками вышивают на скальпе мальчика; садист делает это крайне жёстко, тяня Даню на себя, следит за тем, как вены на шее надуваются от напряжения. Он знает меру, потому продолжает давить на волосы и вдавливать быстрыми толчками пальцы, что заяц вздрагивает и выгибается при каждом ударе. — Ладно, — Даня хнычет, резко впившись пальцами в запястье за спиной, — ладн-о, прости, — слова как из глотки, даются нелегко, — прости меня, пожалуйста. — Всегда такой покладистый, когда кончить хочешь, — брюнет ухмыляется ему в яремную, — и всегда через насилие. — словно брату это не нравится (да-да), — а теперь, попросишь, вежливо, — выделив, — трахнуть тебя.       Дальше младший не отказывает себе в удовольствии слизать каплю пота с надутых вен мальчика под, как с накрытого стола. Даня так кусает себя, что на следующий день у него точно опухнут губы и при любом взаимодействии: слове, еде и поцелуе рот будет колоть и пульсировать, ибо, как старший сам говорил — не стоит разгоняться с кусанием.       Ваня слишком сильно увлекается пыткой и забывает, что если толкаться с равномерным, но торопливым ритмом, не разрезая любовника ножницами, а целенаправленно повторять манящие движения, можно косякнуть: заяц смотрит на свои пальцы на белых измятых простынях, концентрируя на них и мыча, пока его кусают за ключицы, после малой закатывает глаза, когда брюнет осознает. Сперма пропитывает белую ткань простыней, пачкая и склеивая живот мальчика с матрасом. — Вот же гадёныш, — старший прерывает его: — Ваня, — у мальчика на мгновение скосились глаза от уходящей пульсации оргазма, — ты, — ругнуться хочет, обозвать, но садизм брюнета безграничен, потому лучше отложить brat-ство*, — чтобы не огрести до гематом, — пожалуйста, изнасилуй меня.       И, как было указано раньше, единая фраза способна разом выбить все внутренности младшего из рёбер: плотоядный выдыхает как дым через губы, тыкаясь мокрым лбом в место соединения шеи и плеча зайчика, как можно более осторожно покидая тело любовника, дабы не причинить ему вреда. Даня точно является погибелью Иванова, но если это факт, а не гипотеза, то младший встретит свою судьбу с искренней счастливой улыбкой.       Садист аккуратно подвигает таз малыша к себе, больше полагаясь на опыт, нежели происходящее, поднося кисть (мокрую) к лицу Дани: — Заяц, сплюнь.       У названного черные глаза от зрачков, смотрит на Ваню, после на его ладонь, выполнив поручение, шатен задыхается, следя за каждым мускулом любовника, после проглаживает краем ладони острый подбородок парня, так как тот пустил драгоценную слюну. — Блять. Я собираюсь так жестоко поиметь тебя, — Даня мычит, пока парень смазывает себя, чтобы войти как можно быстрее и легче для старшего. Он кашляет и дёргается вперёд, в попытке отодвинуться, стоит зверю вдавить до основания, но названный успешно удерживает светловолосого за плечи. — Тише, стой, — голос от рычания к приговариванию, — вот так, умница. Ты отлично справляешься, потерпи.       Брюнет прикрывает глаза на конец своей речи, потому как заяц рефлекторно сжимается вокруг младшего, сдавливая его почти до боли, Ваня постарался не причинять боль, давая мальчику времени привыкнуть. Садист мысленно подмечает, что смазку лучше держать под кроватью. Проходит около минуты, которую Ваня успешно тратит тупо на дыхание, пока не слышит мычащий голос под, называющий его по имени.       Картина, что представляется ему, впечатывается ему в сознание, как одна из самых изумительных: Даня с красными мокрыми глазами, пунцовым лицом и алыми губами, нижняя вовсе украшена плазмой от того, что светлый прокусил ее. Плотоядный плавно выходит, чувствуя, как тело мальчика требовательно втягивает его обратно, у последнего желудок сжимается, сам заяц сдавленно мычит, укладываясь на подушку, когда младший целует его плечи и позвонки. Ваня не может разогнаться, даже если бы захотел, потому следует умеренному ритму без толчков. Его правая спускается на бедро парня, отстраняя его от другого, разводя, ухмыльнувшись на то, что его мальчик уже готов к следующему оргазму. Мокрые тёмные пряди приклеиваются к шее старшего, на плече образуется новый укус, Иванов пользуется положением, потому что малой явно не в состоянии ворчать на игнор к запрету кусания сейчас. Продуктивно. — Я в восторге от твоих наказаний, папочка, — кусает за мочку, — воспитывай чаще.       Брюнет получает offensive side eye, я не знаю, как объяснить, я не знаю, как можно не знать, пожалуйста, поисковик всё сами. Даня твёрдо обещает себе врезать любовнику позже, как только они закончат, поскольку мысли выбивает, когда младший ускоряется, а разведённые ноги не помогают зайцу фокусироваться. — Худой, как палка, не порвать бы тебя, — давит пальцами чуть ниже живота, в зону, куда сквозь кожу упирается головка при сильных толчках. — За-ткнись, — едва проговаривая на выдохе.       Ваня прикрывает глаза, трясь виском об пшено берет несколько мгновений, чтобы, честно сказать, наслаждаться процессом, ибо любовник сдавливает его сильно и туго, а тело человека машинально пытается вобрать внутрь*. Не шучу, он как пылесос, иногда всасывает так сильно, что требуется хирургическое вмешательство. Опытом не подкреплял, не планирую, тупо знаю. — Заяц, по-моему, пора понять, что грубость, — сжимает основание названного, тот кашляет и нагибается вперёд, — тебе явно не союзник.       Даня мяукает несколько раз, ибо садист входит в него целиком и быстро, старший мешает мычание с кашлем, понимая, что слюна впитывается в подушку, и он пока слабо пытается регулировать данный момент, его больше беспокоит ноющий член, по пальцам брюнета течёт предэякулят, когда мальчик наклоняется очередной раз, чувствуя, как его обжигают изнутри.       Младший рычит в сторону, после возвращая любовника к себе и удерживая одной рукой, вторая не отпускает, не давай разрядиться, Ваня шипит между крыльев, пока заяц нервно вздрагивает и постанывает, когда шатен внутри него еще пульсирует. — В порядке? — тихий и низкий вопрос. — В порядке, — касаясь кончиками пальцев предплечья брата на солнечном сплетении.       Названный удерживает невинного около минуты, дабы тот успокоился физически (дистанцировался от оргазма), после отпуская Даню и плавно покидая тело, иначе будет больно обоим: садист переворачивает старшего, укладывая на живот, но на этот раз придерживая за пресс, чтобы мальчик не испытал трения об матрас. Он бы выругался, если бы были силы и если бы Иванов не вошёл следом, как будто не кончал вовсе, снова твёрдый, у светловолосого закатываются глаза.       Ему требуется около десяти минут, за которые он успевает искусать крылья брата, пространство между ними и также оставить несколько багровых засосов на спине невинного, разумеется, и два красных отпечатка ладони на бедре и ягодицах парня, которые появились не столько, чтобы наказать Даню, сколько, чтобы его отрезвить. Садист кусает его за загривок, когда снова кончает, и снова внутрь, у малого дрожат ноги, но на этот раз никто не мешает ему испытать оргазм, от которого он выпадает на пару мгновений, пытаясь отдышаться и немного удержать жар по всему телу. Ваня за это время успевает подняться, натянуть штанишки и сходить к комоду, протупить там около минуты (старший упускает активность темноволосого), после возвращается к малому, который почти вскакивает, как его придавливают, как нашкодившего щенка. Три секунды происходящее теряет, остальное время невинный лишь чувствует посторонний предмет внутри себя: — Так давно хотел вас познакомить, — наклоняясь к медным кудряшкам, — это пробка. Она не позволит моему семени покинуть твоё тело, солнце. И ты проносишь ее весь следующий день.       В идеале брюнету вообще хочется, дабы мальчик носил их постоянно, и вынимать только для того, чтобы наполнить малыша обильнее, но, а — такой вариант нельзя вводить сразу, без практики, б — Даню тоже нужно приручить конкретно в этом плане. Пальцы младшего снова втягивают меж фаланг мокрое пшено, как струну натянув, садист проговаривает почти в скулу: — И попробуй вынуть, заяц. И я покажу тебе настоящий ад, — поглаживая большим пальцем волосы, — услышал меня? Скажи «да, Ваня», — малой прочищает горло: — Да, волч-ара, — названного немного кроет от прозвища, но против он ничего не имеет.       Он даёт своему мальчику несколько минут отдышаться, просто лёжа рядом, и когда дыхание Дани становится более-менее равномерным, низко и негромко обращается к любовнику, который близок ко сну, точнее, провалу в сон. — Ты точно в порядке? Я могу остановить себя.       Кажется, брюнет не закончил свою мысль, когда заяц разворачивается к нему и прикладывает пальцы на подбородок, заворожённо смотря на губы, после улыбаясь так чисто и искренне, что у плотоядного сдавливает между лёгкими, да и лёгкие тоже. Даня поднимает руку к волосам, теребя локоны и продолжая улыбаться: — В порядке, Ваня. Но, почему, если папочка я, то ты задыхаешься как старик, — младший поднимает брови, после начинает тискать брата.       Сдавливает светлого в влажных объятиях, пока малой хихикает, но вскоре они оба затихают, Даня засыпает под челюстью зверя, пока тот наслаждается умеренным дыханием невинного и редкими вздрагиваниями, улыбаясь в щеку от каждого такого. Классный был ужин, или классный способ наказания.

Loading… █████[][][][][]

      Удивительно, но, кажется, Ваня под всё тем же гнетом совести или нежеланием оставлять малыша без присмотра стал чаще появляться в учебном заведении, почти каждый день, Даня всё спрашивал, не болен ли он. Младшего, грубо говоря, воротит от школы, предельно ясно почему — девяносто процентов идиотов с полными кошельками, полными кошельками денег родителей, и пять-шесть человек, с которыми более-менее можно вести нормальный диалог. Наверное, Ваня просто не хочет оставлять Даню с придурками. Или ему реально понравилось учиться.       И все-таки, оставлять братика иногда приходится, и уходы его с последними вечерами и ночами, редко — ранними утрами, становятся частотнее в своем проявлении. Была одна простая причина — умалишенная шайка Джека, от десяти до сорока человек, которые элементарно творят дикую хуйню, они словно потеряли внимание хозяина и не знают, что выкинуть в очередной раз, чтобы заполучить заботу и время владельца обратно. Ваня не особо любит делиться этим, но иногда таки выкладывает подробности их похождений — например, поджечь какую-нибудь известную заброшку-наркопритон или нападать на прохожих вполне в духе шайки. Судя по деталям их последней выходки, они заказали дуэт из трех мадам легкого поведения, которые называли себя «горячими кисами» и, успешно напоив их, заперли пару в сауне, — всё ради развлечения.       Миша всегда вовремя узнавал об этом, вовремя и приехала скорая — алкоголь и жара не заебись сочетание, вовремя Ваня понял — девушек изначально было трое. Третья стала противоположным экспериментом — в легком платье на бретельках и сидящей на улице, за две недели до нового года. Благо, вовремя все раскрылось, впоследствии, было остановлено.       И, главное, дебилов этих никто не может поймать, — они постоянно меняются между собой, одни творят одну хуйню, другие ведут себя тихо, потом они резко перемешиваются, покрывают один другого, извиняются один за другого и снова нападают. Михаил в своем молодом возрасте уже является главным руководителем огромной компании, что досталась ему от отца, и, помимо бизнеса, он вынужден ловить этих придурков, Ваня тупо не может обходить его «неудобство» стороной. Конечно, если бы Мише реально надоело — всю шайку давно бы заперли в каком любопытном месте или тупо подожгли каждого на морозе, но это псы его брата. Джек выбирал безумных людей, но верных и помешанных на нем, и если бы блондин убрал хотя бы одного из них — другой бы возненавидел брата ещё сильнее. Поэтому за ними приходилось следить, как за детьми малыми, и прерывать их деяния, которые были вовсе не детскими.       Даня понимает всю критичность ситуации, но просто так влезть и остановить не может — всё равно что выйти на улицу и спрашивать каждого второго о том, где можно купить порно с трансами; ему бы мало кто ответил, более того — ему бы скорее врезали, чем дали нужную информацию. Вероятно, он бы мог на какое-то время поставить активность шайки в режим ожидания — ублюдки знают, что Даня Александру не безразличен, следовательно, нападать на Даню нельзя, и, ослушиваться его запретов, тем более просьб, стало опасным, схоже с предательством или отказом подчиняться Джеку. А так невозможно — натренированные собаки хозяина (а уж человека, который имеет определенное влияние на хозяина) подставлять не станут. — И не вздумай лезть, — какие мы злые, — они обдолбанные уебки, которые не знают, как развлечь себя. И знать не могут, они, блять, как обезьяны — не умеют думать, не умеют запоминать информацию о том, что можно, что нельзя. Забей, скоро мы с ними покончим. — Нет, — гораздо спокойнее и монотоннее. — Не покончите, Вань. Ты думаешь, что незаметно уходишь ночами в крови купаться? Это всё вовсе не незаметно, — малыш приблизился к нему в четыре шага, — и ещё это, Вань, — тот мягко берет запястье брата обеими руками, поднимая, показываю шатену его разодранные до мяса костяшки, осторожно задевая мизинцем свежий шов чуть ниже этих самых костяшек. Покачивает пшеничной головой. — Заяц, пойми, что не я приказываю им творить хуйню, у меня нулевое желание как-либо контактировать с этими животными, — осторожно вырывая руку. — Но у меня нет выбора, с этим Мише нужна помощь, и я не стану игнорировать его.       Папочка одернул черный пиджак, что придает ему столько солидности, кхм, не отрывая от разочарованных глаз малыша усталого взгляда, время к трем часам дня, а младший уже рвётся на выход. И Даня точно знает — до середины следующего дня, вероятно, и последующего, брата можно не ждать. В придачу эти раны… И как тут не волноваться, что будет дальше — Ваня придет без пальца или с простреленной ногой? Сам сказал, что члены шайки не умеют давать отчет в своих действиях, и сам мчится в их клетку без снаряжения, дабы дать «животным» успокоительное. — Ясно, — Даня печально улыбнулся, уронив взгляд на пол. Но Ваня тут же вернул его, приблизившись вплотную, подняв лицо зайки обеими руками и вынуждая вернуть прямой зрительный контакт. — Заяц, я быстро закончу и вернусь, поверь. Они сейчас сорвались с цепей окончательно, — слова потихоньку путаются, а брови поднимаются в домик, — если Джек раньше давал им некие намеки и указания, то сейчас он, дебил, с концами пропал. Какой хороший хозяин, псин своих без корма оставил, — прорычал в сторону, — закончу и вернусь, одним мгновеньем. Потерпи, — мягко-кратко поцеловал брата над бровью, прежде чем отпустить и выйти.       Мальчик лишь проводит его взглядом.

Loading… ███████[][][]

      Предупреждали раза три точно, предупреждают и всегда будут предупреждать; так забавно доверять людям, которые уже подставляли вас, но вы продолжаете отдавать им верность и заботу, как будто эти качества не закончатся, смешно, как будто мотылек, направляющийся прямо в костер.       За три дня, проведенных в одиночестве, младший позвонил малышу ровно два раза, кинул несколько сообщений и всё — тишина, вроде бы с человеком всё в порядке, а вроде бы этот человек тупой мудак. Ночевать одному в огромной пустой квартире нестрашно, — слышно, как за дверью ходят люди, голоса, звук, оповещающий о том, что кто-то спустился/поднялся на этаж с помощью лифта, то есть факторов для того, что усмирить страх мальчика — предостаточно. Каждую новую ночь он засыпал как малое дитя с плюшевой морковкой в руке или смотря на неё — в ней было что-то твердое и приятное на ощупь, скорее всего антистресс, да, он определенно требуется в отношениях с Ваней.       Это действительно тупо, так поступать с Даней, они помирились буквально пять минут назад, но шатен снова решает пропасть, и вроде бы причины достойные, и знать о себе, редко, но даёт, всё равно предельно тупо. Старший не может полноценно обвинить его, но и принять ситуацию не в силах — застрял посередине и не знает, что дальше.       А дальше — следующий, по счету четвертый день без присутствия брата. Такая же тишина с его стороны. Ближе к пяти вечера заяц решил — сегодня с ночевой к родителям, домашняя атмосфера и теплый чай, нахуй так сидеть в бесконечном ожидании и есть себя, лучше уж старшее поколение Ивановых хоть как-то отвлечет от нынешних проблем. К шести Даня окончательно собрался, но засел на диване, листая ленту социальных сетей, потому что в тайне все надеялся и ждал — когда в очередной раз лифт брякнет лифт своим ритмичным звонком, и, спустя несколько равномерных шагов, щелкнет замок и войдет ненавистная, но самая желанная персона для Дани.       «Притягивайте к себе то, о чем думайте», нужно быть осторожнее с желаниями, старое правило.       В дверь ебнули так, что Даня подпрыгивает на мягком диване и, с глазами полными надежды, уже готовый словесно вцепиться в брата и обвинять его до рассвета, ринулся к входу, подметив, что дебил либо забыл, либо потерял ключ. Несколько шагов и пара щелчков, одно мягкое нажатие на ручки и немного приложенной силы, чтобы отворить стальную дверь и замереть, в одну секунду потерять дыхание и участие в происходящем.       Это казалось нереальным, насколько большое влияние Михаил имеет в жизни всех троих. Просто огромное. Ваня изменился под его обучением. Джек стал, можно даже сказать «возродился», под истязаниями брата, который вместо необходимой психологической помощи использовал свои извращенные манипуляции. Неизвестно, что бы стало с зайцем, если бы в тот день он, поддаваясь безумному риску и абсолютному незнанию, выбрал бы блондина.       И снова, — новые пугающие изменения, которые брату вероятнее всего подарил родной брат.       Стоило малышу только слабо надавить на ручку двери, как леденящая атмосфера мгновенно пробирается в дом, обволакивая всё пространство чем-то противным и пугающим, тёмным, дьявольски неприятным. Инстинкт самосохранения был наточен до предела благодаря шатену, поэтому тот быстро просыпается и вынуждает владельца сделать несколько шагов назад, так, чисто для безопасности. Даня не может нормально оценить уровень угрозы, но факт того, что она есть, буквально стоит в воздухе. Сейчас следует внимательным и чертовски аккуратным.       Гость, кто медленно входит в помещение, не теряя времени, вцепляется в зайку взглядом, будто голодная гадюка перед напуганной и почти пойманной добычей. Гадюки ведь белые, да? Эта же полностью чёрная — чёрные вещи, темные волосы, тяжелый мутный взгляд, кажется, что он сам состоит из презрения ко всем, какой-то блеклой жидкости наподобие яда, который не отравляет его, но вынуждает выплескивать на других, чтобы продолжать своё существование.       Александр выглядит так, будто только что заключил несколько сделок с простыми смертными на их души, в обмен на низкосортные желанию по типу бабла, секса, популярности и тому подобное: чёрный идеально выглаженный костюм, рубашка, пиджак, галстук, все во мраке, все чёрное, чёрные заделанные дреды, чёрные взгляд и аура, единственное, что выделяется — запах аптеки и кожи, из которой, к примеру, делают армейские ремни. Бедром малыш врезается в подлокотник дивана, обернувшись на секунду, чтобы понять, во что врезался, и, когда возвращается к гостю, который ловким движением уже успел закрыть за собой дверь, тот стоит над ним с таким видом… Будто чей-то острый клинок случайно врежется в чужую мягкую кожу.       Даня не напуган, но полностью растерян. Он не ожидал увидеть Джека так скоро, не ожидал, что Джек станет выглядеть в разы сильнее и опаснее, не ожидал, что Ваня, возможно, узнает о нападении не через несколько часов, а через несколько дней. Они ведь правду сейчас один на один, интересно.       Тишина пробирается под кожу, ползёт по венам к сердцу, а от него — по всем органам, добираясь до разума, медленно сводя с ума. Даня точно не боится. Но и действовать под гнетущим взглядом не решается. Когда поганка встала почти вплотную к мальчику, инстинкт самозащиты, видимо, дал осечку\о себе знать: — Александр, — шепотом, кажется, безумно громким, благодаря вечерней тишине и напряженной встрече.       Джек «горбится», нависая над Даней, неторопливо отклоняется вправо, умело обжигая скулу и челюсть, в последствии и шею дыханием, падает подбородком на хрупкое плечо, закрывает глаза. — Я устал, кот, — действительно назначает плечо малыша своей новой подставкой для головы.       Иванов вдруг замирает, когда чувствует, что гость буквально мякнет, — он будто падает на него, и, когда Даня безуспешно одергивает и окликает его, осознает — глава шайки психов, садист-извращенец и, в целом, просто неадекватная персона, теряет сознание в его руках. Заебись визит нанес.

. . .

      Невероятно удивительная вещь — тело человека, его устройство, процессы, столько жизней ежеминутно рождается и умирает внутри вас и исключительно только ради вас, вдвойне удивительная — тело Александра.       Даня не супер-медик, имеет базовые знания, минимальные, но, хвала небесами, ему пока не приходилось подтверждать теорию практикой. До этого дня. Благо, диван оказался совсем рядом, и уложить туда парня не составило особых проблем, нервы потрепало следующее — хуй поймет, когда Александра тошнит или болеет он чем — вечно белый, как будто вместо меланина у него под кожей обыкновенное молоко, с сухими губами и темными глазами — как тут понять каково его самочувствие? Вывод просто: да никак, делай наверняка.       Зайку сильно напугало другое, стоило ему сбегать за влажной тканью на лоб, стоило дотронуться до лица поганки, как его ошпарило — температура по ощущениям была за пятьдесят, на нём можно было яичницу приготовить минуты за три, пришлось бежать наливать кружку холодной воды (первое, что попалось под руку), дабы смачивать ткань и менять эту самую ткань на мягкое полотенце, чтобы больше морозной жидкости впитывалось. Постепенно малыш, не снимая поднятых домиком бровей и постоянных глотков от волнения, переходил от лба к шее и каждый раз ловил пугающую до чертиков мысль — жар не спадает.       С трудом снял с парня пиджак, помогло не особо. Пару раз проверил дыхание, есть ли оно вообще. От этого стало хуже — Джек раньше дышал ненормально, как-то неестественно, его вдохи были гораздо короче нежели выдохи, в данный момент времени его дыхание будто нормализовалось и это, отчего-то, сильно бросает малыша в дрожь. От животного страха потерять человека Даня рывком раскрыл черную рубашку, обнажая грудь и часть торса, тут же отдернул руки — опять ошпарился. «Надо вызвать скорую, надо вызвать скорую» — а телефон Дани под Джеком, а телефон Джека Даня не знал где и здесь ли он вообще.       Решено — если холод ткани не поможет ему, валим к соседям за помощью. Но Иванов минуты полторы тупо пялится на тело поганки, подмечая для себя новую неестественность, как будто раньше тело старшего не видел: красивые, ярко-выраженные мышцы, крепкие и твердые, еще один любитель спортзалов, рельефные — данное определение более чем достаточно описывало его телосложение. И все-таки, слишком отличается от, кхм, Вани — казалось, если порезать Александра, неглубоко, так, например, царапнуть ножом — то крови его кожа не пустит, его шея, грудь и торс будто бы «сухие», будто бы их слепили один раз, подождали, пока они затвердеют — и затвердеют навсегда.       Когда наглое рассмотрение тела Джека вдруг резко оборвалось, и Даня, смутившись, покачал головой, стараясь отмахнуться от непонимания и вопросов, почему же у парня такие сухие и рельефные мышцы, Ваня же, по сравнению с ним, был более живым и «горячим», так вот, малыш приступил к процедуре охлаждения. Смочив махровое полотенце, Даня хмурится и сжимает губы, поначалу едва касаясь, затем вдавливая холодную ткань в горячую бледную кожу под челюстью, на шее, ведя по широкой мышце вниз, спускаясь к крепкой груди и до пресса, Джек выдохнул дольше, отчего Даня вздрагивает и замирает. Затем поганка немного отворачивает голову, отдавая больший доступ к шее, у зайки пулей промелькнула радостная мысль — получилось, вроде оживает, для начала, хотя бы реагирует, на том спасибо. Холодные капли так и бегают по обжигающей коже, чуть ли не испаряясь от температуры, впитываются в ткань черной рубашки, а зайка каждое новое касание сглатывает, отчаянно пытаясь сравнить, спал ли жар хотя бы немного.       В который раз он зажмуривается, убиваемый столь замечательным времяпровождением, сам не знает, помогает ли вообще, может, все-таки звонок в скорую? Старший выдыхает, останавливаясь на уровне желудка, сжимает полотенце белыми пальцами и что-то просит в голове. Когда открывает глаза, слыша неровное дыхание, что, по секрету, успокаивает его, оставляет измученную ткань и падает расфокусированным взглядом в пол. Он бы и протупил так некоторое время, если бы не стальной отблеск перстня, который явился яркой деталью в кромешной тьме наступающей ночи. Кольцо в форме головы питбуля с раскрытой клыкастой пастью, все с тобой понятно. Даня неосознанно берет его ладонь, рассматривая ювелирное изделие, уходя в себя целиком, попытка как-либо избежать гнета сей ситуации.       Зачем он пришел, как он пришел, откуда адрес, что происходит в данный момент? Без нервов, начнем рассуждать с конца: местоположение их нового дома есть у родителей, Вани и Дани, остальная часть знакомых пока обделена названным знанием. У старших-Ивановых Джек бы не спросил, Ваня точно бы врезал ему, если бы тот попытался узнать, а Миша, который, скорее всего, давно в курсе, куда переехали парни, вполне был бы не против поделиться новостью, а заодно и адресом, с Александром, если тот настоял на этом. Но, фактическая ошибка — если у Миши сейчас серьезные проблемы, в решениях которых теряется и шатен, проблемы с бандой Джека — то какого Джек, собственно говоря, тут? Его должны грубо послать к своей недо-команде, чтобы он усмирил их, и только после этого навещать старых друзей. Друзей?.. Как Миша мог рассказать ему прежде, чем тот возьмет контроль над бездумными действиями своих псов? Чем он тогда думал? Или поганка узнала требуемое местоположение абсолютно другим способом, и как блять ответ только найти.       По молочной коже мягко стукнули, а затем терпимо сжали фаланги пальцев, будто бы боится отпустить — и потерять человека навсегда. Даня резко выпрямляется и смотрит на Джека, но, к сожалению, не владеет такой скоростью и реакцией, как предводитель псов — Александр приподнимается и длинными пальцами проползает по тыльной стороне ладони малыша, добираясь до запястья, и сжимает его, несильно — терпимо, терпимо… — Опороченный, — сухие губы растягиваются в хищной ухмылке, — тебе незачем было проявлять столько заботы по отношению ко мне. — Ах ты кусок мудака! Ты что, притворялся?! Я тебя точно прикончу!       Искрометная ухмылка так и светится в густой тьме, Даня, поддавшись новорожденной ярости и, видимо, некому нервному срыву, прямо накинулся на парня: насел сверху и вцепился в шею, придушивая и хмурясь, как вовремя заметил — руки Джека быстро, и даже как-то слишком приучено (будто он делает так каждый день) поползли по телу мальчика. Музыкальные пальцы правой сжали бедро, а левая ловко приподняла ткань футболки и нагло залезла под нее, надавливая указательным и средним на ребра. Это хорошо ещё малыш вовремя осознает, что по своей воле оказался на поганке, и, отмахиваясь, грубо скидывает чужие руки и возвращается на своё прежнее место — край дивана: — Чего удумал, ты совсем? Извращенец, — голос хлесткий, как пощечина, — куда грабли распустил?       Джек вновь усмехнулся: — Но ты сам на меня залез, — полная противоположность — полное спокойствие, низкий голос так и разливается мелодией в темном, почти бесшумном помещении. — И потом, насколько мне не изменяет память, я себя не раздевал, — поганка опрокинула заинтересованный взгляд с поднятой бровью на свою грудь, аккуратно так намекая. — Прекрати, вообще сейчас не смешно. Напугал меня, — смущенный и злой, — что это такое было? Эти у тебя шутки такие или что?       Игнорируя быстро-сменяющие вопросы-нападки малыша, Джек медленно осмотрел его с ног до головы, будто бы видит впервые. Он кладет голову на подлокотник, не разрывая зрительного контакта, но создавая немую паузу, вызывая больше напряжения. Затем он снова улыбается и, подняв бровь, разворачивая ладонь левой руки, словно призывая. Мол, без касания информации не получишь.       Даня прищурился, прежде чем предпринимать что-либо, наблюдает то за темными глазами собеседника, то за его длинными пальцами и белой кожей, думает — ударить его или согласиться на предложение прикоснуться. Что ж, избивать предводителя псов бессмысленно, да и вряд ли получится, но и так просто соглашаться на его уловки нельзя; зайка немного отворачивает голову, но таки кладет указательный палец, дотрагиваясь до линий ладони. Будто бы всё такие скромные, как Иванов — его пальцы тут же захватили и сжали, противиться малыш не стал — этому придурку лучше не отказывать, всё равно ничего дурного он малышу не сделает, как мы уже знаем. — Не шутки. Я устал с дороги и перебрал с лекарствами, — всё не сводя тусклого взгляда с запястья Дани, — я знал, что тебе можно довериться?       Даня резко дергается, хмурясь, наблюдая за мимикой поганки, а мимики, как таковой, нет — точно, он же владеет навыком лицемерия, никогда не узнаешь, какая его эмоция правда, а какая лишь игра, чтобы отвлечь жертву. Аккуратным, стоит быть предельно аккуратным. — Можно, Александр. Но эти твои выходки… И выходки твоих товарищей… Ты хоть знаешь, как они развлекаются без тебя?       Джек возводит глаза к небу и немного приподнимает голову, плавно опуская, вцепился взглядом в потолок и расслабился, будто никому ничего не должен, будто бы он на своей территории со своим котёнком. — Ты с Ваней снова сошелся, да? Ну и дурак ты кот, ну и дурак, — уводя диалог абсолютно в другую сторону, целиком проигнорировав предыдущее вопросы зайки.       Даня сначала не понимает и не принимает наглость гостя, затем, вспомнив, что перед ним Джек, что он не совсем в своем уме и что, Джек, в общем, есть Джек, покачивает головой и произносит, как будто ранее отрепетировал: — Хватит ёрничать, Александр, я прекрасно понимаю, что ты здесь не за этим. И, полагаю, не за тем, чтобы рассорить нас с Ваней, — краткая усмешка, правильно, пусть Гузееву с ее рыжей подругой не включает сейчас, — так что просто прекрати. Я рад твоему возвращению по ряду причин, поэтому прекрати и давай хоть раз нормально поговорим.       Поганка только взглянул на него, не поворачивая головы, затем бросил куда-то в сторону: — Another hallucination. — Я не галлюцинация, — имея кое-какие знания английского. — Все вы так говорите, — подхватывая, — почему бы не напасть на тебя прямо сейчас? Ты ведь и пикнуть не успеешь, — одной рукой он сильнее сжал пальцы мальчика, другой уперся в диван, приподнимаясь, готовясь наброситься. — А если и успеешь — заставить тебя замолчать одно удовольствие.       Поганка окончательно поднялась, сверкая безумным оскалом и раздутыми зрачками, то ли от лекарств, то ли от того, что не принимал их сегодня, он вправду собирается напасть, приглядывается, в какое место на теле зайки лучше вцепиться, чтобы боли больше было, а рана заживала дольше. Даня же, конечно, он давно научился различать, когда на его шею точат клыки, и сейчас видит это, но защищаться или как-либо реагировать не намеревается — тактика «делай что хочешь». Ведёт себя так, будто бы ничто\никто не способен обидеть его, ни морально, ни физически. — Александр.       Названный грубо хватает малыша за глотку, отчего тот приподнимает личико, сглатывая и закрывая глаза.       Джек отпускает запястье светловолосого, буквально по щелчку доставая из рукава тонкий серебряный скальпель, как оружие не особо опасное, но вскрыть человека — запросто. Приставляет ровно по своему большому пальцу к молочной коже шеи, слабо надавливая, но, как ни прискорбно, напугать мальчика он не в силах, ни словами, ни ножами, ни действиями.       Секунду спустя по комнате разносят два звука — громкий вздох и тупой удар, затем скачок клинка об пол. Сидит, как ребенок, наказанный тем, что не получит желаемую игрушку. — Стоило все-таки воспитать в тебе пса, нежели сохранять котенка.       Даня попытался возобновить касание — положить ладонь на изящные пальцы поганки, но тот, едва заметив, быстро отдергивает руку, выражая явное недоверие. Обычный человек не увидел бы никакой эмоции, мимики — он не приподнял губу от отвращения, ни изогнул брови, его лицо кажется безразличным абсолютно ко всему, но Даня, кхм, Даня машинально научился читать Джека, как открытую книгу. Наверное, он сочувствует Александру, искренне — знает его историю, знает, через что он переступал, медленно становясь тем, кем является сейчас — безжалостным, сильным лидером безумцев. Стоит признать, нужно иметь немало навыков и знаний, чтобы подчинить себя психа-выродка, а уж команду. Вау, а у Дани получилось подчинить их правителя, вот это карьерный рост. — Ты слабак, — отстраняясь. — Твой брат воспользовался тобой, издевался, как желал, пресекал любые пути сопротивления и, в конечном итоге, заставил принадлежать себе, — зайка выдыхает, — и по сей день ты позволяешь ему приближаться к себе, хотя у тебя предостаточно шансов закончить с Ваней. — Джек прищурился и покачал головой. — Зачем? — Ты сам ответил на свой вопрос, — опустил глаза, — я принадлежу ему.       Старший чувствует нутром всё то презрение, что переполняет собеседника и чуть ли не вынуждает его ненавидеть Даню, но всё равно продолжать беседу. Джек правда отказывается принимать эту часть зайки, его приобретенную покорность, но распрощаться с Даней окончательно не сможет, мягко скажем, малыш симпатизирует ему.       А Даня хитро маневрирует, признавая в себе собственность — легче безумцу сказать, что принадлежишь, чем бороться с ним за право владеть собой. Наверно, малыш просто понимал, что если не сознается в зависимости от Вани, и скажет а-ля «я полностью свободен, принадлежу себе» — поганка, скорее, увидит в этом призыв к действиям, скрытое желание стать котёнком, чем «освобождение» от шатена. — Не волнуйся о наказании Вани, всё впереди, — зайка наклоняет голову, возобновляя зрительный контакт. — У него остался последний шанс, и если он проебёт его, то это уже не мои проблемы, — глаза напротив заметно сверкнули. — Я знаю, насколько велик риск в отношениях с Ваней; быть оставленным, преданным или тупо забытым, и, если я иду на этот риск, мне за него и платить, не пекись о моих страданиях, которых пока нет. — Ты ничего не понимаешь, — … — Нет, Александр, это ты не понимаешь. Если бы ты хотел уберечь меня и не дать Ване «заставить меня принадлежать», то появился бы в моей жизни гораздо раньше, не позволил бы ему напасть. Ты был осведомлен, что он собирается сделать, как будет воспитывать во мне послушание. И просто ждал. Не помню, есть ли это в Британии, но в России бездействие тоже уголовно наказуемо. — Неосознанно, распарывает Джека изнутри. — У тебя элементарно нет прав обвинять Ваню, извини конечно, но ты не лучше его.       Поганка весь монолог сидит со сфокусированным темнеющим взглядом, кажется, слова Дани — единственные, к которым он прислушивается и принимает. Последний раз он делал это достаточно давно. — Я люблю Ваню не только как брата, но и как мужчину. Но я уже упомянул — у него один шанс, — как бы гость не скрывал свое безразличие, Даня видит того насквозь — помрачнел, прилично. — Было бы неплохо, если бы ты остался и… У нас был хоть какой-то контакт, — ай, опять спрятал серебристые глаза. — Какие предложения, — усмехается, значит, ему пришелся по душе запрос малыша на дружбу, — требуешь вернуться из другой страны, — малыш хмурится и краснеет, — заводишь домой и раздеваешь, нарушаешь мое личное пространство, прикасаешься без разрешения. А сейчас предлагаешь «поддерживать контакт», — ведет бровью, издевается, — я подумаю, — натягивает пиджак.       Даня улыбается кратко и возводит глаза к нему, ответ очевиден — Джек такую возможность не упустит. Нет определенной цели общения с поганкой, как было сказано ранее — зайке было бы приятно иметь человека, который отчасти понимает его, благодаря всем круговоротам, что случались в его жизни. Разумеется, опасно приближаться как морально, так и физически к персонажу, который не единожды выкидывал попытки нападения и грубого насильственного подчинения, но, Данечка, повзрослевший хитрый мальчик, узнал, что также может надевать ошейники на людей и управлять ими, дразнить или соблазнять, способов-то предостаточно, даже слишком. — Следовательно, скоро увидимся, котёнок, — кидает напоследок, уже освещенный вспышкой света из коридора, благодаря полуоткрытой входной двери.       Заяц замирает, пытаясь заглянуть вперед уходящего гостя, потому что тот как-то неестественно остановился и, будто задумался, застыл, а затем резко поджег атмосферу и нервы ядовитой усмешкой: — Да начнется иная игра, зверь, — оскал острыми как лезвия клыками. — И тебе доброго утречка, ебаный психопат, — гнетущий взгляд и толчок плечом.       Будто бы Джек отреагировал, продолжая насмехаться, покинул квартиру. Ваня громко хлопнул дверью знаком явного недовольства.       Сам приход брата казался настолько непривычным, что малыш вздрогнул, когда услышал знакомый бархатистый голос, затем замер с приоткрытым ртом и стеклянными глазами на темном силуэте, действительно сомневается в его присутствии в помещении в данный момент времени. — Стоило мне отлучиться, ты уже любовника привел? — подкинутые брови и полунасмешливый полунедовольный тон. — Нехорошо, заяц, нехорошо. — Иди к черту, — подхватывая. Хм, наглость вправду ему к лицу. — Ты когда надо мной издевался, к Оганян тоже бегать успевал, мы на равных правах. — Встает с напыщенной мимикой, направляется ближе к окну, брат мгновенно следует за ним. — Сделай одолжение, пропади ещё на три дня, чтобы мы с Джеком подольше потрахаться успели. — Ты ахуел? — зайку грубо прижали за глотку к холодному стеклу, — не путаешь, с кем повыёбываться решил?       Ваня устал. Это предельно заметно по нему, для малыша — так в три раза яснее: не спал по потемневшим глазами и красной клетчаткой, зрачок раздутый, сухие губы и напряженная шея, он раздраженный, нежели злой, вызывает абсолютно нулевой страх у Дани. И Даня же наказывает его за отсутствие — если шатену сейчас необходим отдых, сон, то без своего зайца он точно не заснет, не заснет — будет мучиться. А мальчик ещё с усталостью и гневом папочки играется, только так шатает нервную систему, пробуждая больше агрессии, оттого и растраты оставшихся сил. Поверьте, их не так уж и много: — Не бесись, Вань, для тебя же стараюсь, — названный хмурится, явно не понимая, — Джек знает мужское тело, знает, как доставить удовольствие, вот я и решил взять у него парочку уроков, чтобы тебе потом приятно сделать.       Поначалу младший не реагирует, видимо, не поверил, что брат ему такую тираду в качестве вызова бросил, но секундами позже, когда осознание отдает в разум резвым звоном колокола, Ваня усмехается и отпускает горло мальчика, переходя на смех. В четырех-пяти сантиметрах от головы Иванова, в крепкое стекло прилетает кулак, а по поверхности сразу же стекают несколько тонких капель крови — за время отсутствия итак костяшки распорол, вместо того, чтобы позаботиться об их скором лечении, наоборот, хуярит дальше, куда нам.       Мальчик перехватывает улыбку, беря инициативу в свои руки: тонкими пальцами вцепляется в пиджак брата и, усмешкой выдыхая тому в подбородок и губы, мягко припадает к ним, получая чуть более грубый ответ — брюнет буквально впечатывает того затылком в окно, действуя напористее — больно проталкивая язык. Мычит, в просьбе быть медленнее и нежнее, но согласия не получит. Мычит и сжимает ткань, в просьбе дать немного воздуха, — просьба одобрена, но не надолго: пока заяц хватает воздух губами, Ваня целует и кусает его подбородок, решив, что времени на одышку уже предостаточно — целых шесть секунд, возобновляет искушение. — Значит, выбрал мудака себе в союзники? Действительно собираешься контактировать с ним? — вроде бы и усмехается, но правдивый ответ потребует, ни как иначе. — А что мне помешает? — Его неадекватность? — братик закатывает глаза, с выражением «кто бы говорил». — Мне стоит напомнить, как обычно заканчивались ваши встречи? Ты выпадал из реальности. И, не забывай, — не выпускает из клетки — оперся руками около его головы, вероятно, сейчас съест. — Я не стану делиться тобой с кем-либо посторонним, — наклоняется, чтобы вновь поцеловать, похоже, находит в соблазнении малыша некое успокоение вперемешку с наслаждением. — Мы закончили с компашкой Джека, теперь мое внимание принадлежит тебе, — выдыхает в губы, мгновенно получая осечку.       Мальчик аккуратно прикладывает кончики пальцем к сухим губам, отказываясь от столь восхитительного времяпровождения, смотрит на шатена печальными глазами, словно сам жалеет, что вынужден отказываться, но уверен — такое воздержание в данный момент тупо необходимо: — Увы, Вань, — ловит недовольный выдох и резкое отстранение. — Я буду общаться с Александром. Ты мне не запретишь. По крайней мере, после всего произошедшего, ты пока не вправе запрещать мне.       Скорчил моську, будто его отец только что за растранжиренные деньги отчитал. Ваня ведь… Уже давно на себя работает. Пару раз возводит глаза к нему и облизывает губы, правда ребенок, мимика и обиды так чисто детские. — Ладно. Но при одном условии, — вдруг шатен уходит в спальню, мгновенье спустя — появляется в дверях с чем-то ярким в руках, шаг ближе, и Даня узнает плюшевую морковку, которую Ваня потрошит, невзирая на удивленные восклицания брата.       То, что остается от игрушки, быстро опрокидывают на пол — мягкая белая вата и плюшевая рыжая ткань, Даня со слезной печалью посмотрел на обрывки вещички. Она ведь правда нравилась ему. Просыпается он только тогда, когда шатен приближается к нему с чем-то небольшим в руках, что, видимо, было надежно запрятано в игрушке, и, тихо вдыхая, показывая твердым взглядом и прямой спиной уверенность, принимает крайне странную позу.       Он встает на одно колено. — Я знаю, что сотворил много дерьма. Знаю, как медленно убивал тебя ради потехи, удовольствия. Мне твои слезы собачий кайф приносили. Находил умиротворение в твоих страданиях. Чертовски нравилось, когда тебя трясло в моих руках, мне нравилось, как ты кричишь и просишь о том, чтобы я оставил тебя. Приятно было осознавать твою принадлежность, то, что я мог разодрать тебя и остаться безнаказанным, потому что за уничтожение собственных вещей уголовку не понесу.       Монотонный голос равномерно растекается по комнате, смешиваясь со сбитым дыханием и сердцебиением мальчика, который то ли почти плачет, то ли вот-вот потеряет связь с реальностью, неизвестно, что из этого хуже. Впервые за долгое время ему стало страшно, вновь страшно с Ваней, что, например, сейчас, он скажет что-то новое и все оборвется, затягивая их отношения, связь в очередную паутину изо лжи и боли, молчания и ярости, ударов и слез, или, самое страшное — игнорирования и усталости, которая не от сна, не от решения домашки не уходит, уходит только в объятиях другого человека, который, возможно, произнесет прощальные слова. — Мне нравилось… До определенного момента. Меня раздражало то, что ты единственный, кто мог успокоить меня, пусть и путём мучений, не нравилось, что я пекусь о тебе, хотя должен был оставаться равнодушным. Мне не нравилось, что ты простил Элю, обрёл с Витей и Тенью дружескую симпатию, и сейчас не нравится, что ты хочешь поддерживать связь с этим ублюдком. Ничего в тебе не нравится. Ты, блять, идеальный, и сколько я не пытался уничтожить в тебе всё это, сам залип, как и другие, как и родители. Умудрился влюбиться. Придурок, — в сторону. Закрыв глаза и набрав кислорода в легкие, Ваня осторожно касается пальцами ладони Дани, затем берет в свою. — Мне похуй на остальных. Похуй на девушек, похуй на парней, похуй на тесты ДНК и бабло, гори оно всё огнем. Пусть этот ебаный мир полыхает, но ты останешься со мной. До конца, блять, времен, оставайся со мной, — Даня, с мокрыми глазами, тихо усмехнулся, подметив привычку брата — использовать больше мата, когда волнуется. Щелчком Ваня открыл коробочку, в которой пламенным блеском отливалось серебряное кольцо, украшенное неким зеленым камнем. Изумруд?.. — Вот твоё полное право выбора, приказ, что делать: мне… Следует ли мне отпустить тебя или. Или надеть его? — Грудь брата поднялась от нового тяжелого вдоха.       Он сумашедший. Вообще ебанутый. Им и восемнадцати нет, жениться, они парни, оба парни, и живут в России — кольца носить.       Даня, брови домиком, сжато улыбается, пряча под улыбкой адски-натянутое напряжение, сжимает до боли челюсти, чтобы не пустить несколько слезинок, держится чертовски хорошо для столь хрупкого зайчика, вправду — малыш повзрослел…       Он приподнимает подбородок, постепенно меняя свою мимику в негативно-уверенную сторону: глаза его темнеют, сам взгляд становится расфокусированным и потухшим, будто идет на то, что делать нужно, не очень не хочется, но все равно сделать — необходимо. Он немного сгибает пальцы в чужой руке, вместе с тем возвращая привычный ритм дыхания и сердцебиения: — От-тпустит-ть… — вдохнув пару раз, выпрямляясь и раздирая шатена, более громко, четко и уверенно, — отпустить. Неправильно любить человека, который Не имеет чувств. Такой человек предпочитает здравый рассудок И спокойную жизнь, впредь истерикам и поцелуям.