Календарь

Заметив Баки в холле, Стив перехватил удобнее ручки сумки и подавил глупое желание улыбнуться. Баки рядом, для него получилось купить подарок, впереди почти неделя выходных и, может, наконец, получится зайти чуть дальше привычных почти невинных прикосновений и поцелуев в уголок рта. Стив боялся давить на Баки, боялся нарушить то хрупкое равновесие, которое им двоим с таким трудом удалось нащупать. Что он так внимательно рассматривает? Стив не любил такое выражение лица у Баки, словно он снова провалился в прошлое. Словно вспомнил что-то, и воспоминание никак не хочет занимать отведенное ему место в калейдоскопе разноцветных стеклышек, составляющих сейчас память Баки. Журнал? Нет. Календарь. Прошлогодний. Таких много сейчас — почти эротика на производственную тему. Это, кажется, пожарные. Знакомая спина. Родинка под лопаткой, белесые шрамы, давние, зажившие. — Что, нравлюсь, Кэп? — Рамлоу натягивает футболку и, ничуть не стесняясь, расстегивает ремень, чтобы заправить ее в брюки. Мелькает резинка белья с какой-то брендовой надписью, смуглый волосатый живот, а Стив смотрит, понимает, что ведет себя глупо, но отвести взгляд почему-то не выходит. — Так ты скажи, я не жадный, — Рамлоу подмигивает, застегивает кобуру и выходит из раздевалки, а Стив никак не может взять в толк, что ему только что предложили. *** — Какой же ты трудный, Кэп, — Рамлоу отбрасывает сигарету и подходит почти вплотную, ведет ладонью по животу, и кожа даже сквозь футболку будто вспыхивает. — Я не буду требовать на мне жениться, — хмыкает он. — Мою сомнительную честь поругали задолго до тебя. Так что? Выпустим пар? До вертушки еще два часа. И Стив, как под гипнозом, делает шаг навстречу, вжимает в себя, жадно вдыхает запах его волос. Ему жарко, неудобно в тесной форме, и хочется прижаться кожей к коже, не думать ни о чем. *** Край стола неудобно впивается в живот, жесткая хватка в волосах не дает опустить пылающее лицо на столешницу, и так хорошо, так стыдно, неправильно и сладко насаживаться на чужой член, отдавая контроль хоть ненадолго, когда голова готова взорваться от проблем, от данных отчетов, которые долбят в висок, как стая чертовых дятлов. — Вот так, — со стоном выдыхает Брок, тянет за волосы, хлопает по ягодице ладонью. — Умница. Отдай всю гадость тем, кто может ее нести, Сахарочек. Белый, сладкий… Трахал бы тебя не вынимая, чтобы не совался, — он снова дергает за волосы, и Стив со стоном кончает, сгорая от стыда, от невозможности происходящего, от желания повторить. Но Брок всегда все решает сам. Ничего личного. Просто выпустить пар. Просто… Какое, к черту, “просто”. Все сложнее некуда. *** — Вот тебе подарочек, Сахарок, — в скованные за спиной ладони ложится что-то твердое, обернутое в бумагу, острые зубы прикусывают мочку уха и дуло, упирающееся Стиву в лоб, чуть отодвигается — Роллинз старательно смотрит в сторону и сплевывает на асфальт. — Ничего личного, сладкий, помнишь? — Мразь, — выдыхает Стив, но сжимает в ладони “подарочек”. — Точно, так и думай. И лихом… не поминай. Ключ, обернутый в пустую пачку от сахара из “Старбакс”, и на ней адрес — мелко, почти не разобрать. Стив идет туда, как только выписывается из больницы, как только в списках погибших находит короткое “Брок Рамлоу, сотрудник ЩИТ, командир ударной группы СТРАЙК”. Замок поддается сразу, и на мгновение Стиву кажется, что он увидит Брока, но целится в него совсем другой человек. — Баки? — Какой, к черту, Баки? Подарок, да. Самый ценный. “И лихом… не поминай”. — Брок, — вырвалось у Стива, и Баки, конечно, все понял. И откуда его друг и почти любовник знает эти росчерки шрамов на гладкой коже, и как узнал чужого мужика со спины, в свободных штанах. Без лица. Без подписи. — Я знаю, где мы встретим Рождество, — говорит Баки и усмехается так понимающе, что Стив сейчас не хочет думать, отчего он остановился именно на этом фото. Потому что, кажется, он знает ответ. “Ничего личного” — хороший принцип, которого, похоже, никто не собирался придерживаться.