Календарь

Маккинси ржал, поливая Ллойда из шланга. Виннерс курил под табличкой с перечеркнутой сигаретой, а Брок безуспешно пытался отмыть руки — чертова колымага опять сломалась, у механика выходной, и в этом сонном провинциальном царстве из дома его не вытащил бы и ураган. Пожарная тревога точно бы не сработала — проверено. — Эй, парни, — Линда, их диспетчер, быстро фоткнула живописную картину “будни пожарных Джерси” на телефон и хитро улыбнулась. — У меня идея. Брок знал: если у чертовой бабы появилась идея, не поможет даже смерть — воскресит и заставит воплощать. Редкий сорт стервозности, удвоенной упрямством, шармом и сексуальной привлекательностью, перед которой никто не мог устоять. Даже Брок, хотя всю жизнь играл за другую команду. Убойная сила, в общем. — Нам нужно сделать фотосессию. — Чего? — переспросил Маккинси, хотя, конечно, расслышал. Жалкая попытка сбить со следа Линду, конечно, с треском провалилась. — Фотосессию. Я как раз сейчас сплю с одним заезжим фотографом из Нью-Йорка, попрошу его. Выпустим календарь. Я видела такие, очень эффектно. Со всякими котятами и щенками. Самое то для одиноких женщин, у которых только коты и вибраторы. — Эта… — начал Маккинси, но Линда уже все решила: — Будешь январем. Вопрос закрыт и не обсуждается. Вырученные деньги пойдут… — На покупку служебной машины, — вставил Брок, потому что его заебало ездить за запчастями на имевшейся развалюхе, а его собственный танк был слишком прожорливым. Меценатом Брок быть не любил, и если уж сверкать голым задом или чем там понадобится, то с пользой. — Оно говорящее, — Линда закатила глаза, но, подумав, кивнула — Брок редко раскрывал рот, но всегда по делу. И если он уж что говорил, то не отступал. — Ла-а-дно, — ее наманикюренные пальчики быстро разблокировали телефон и через секунду она уже щебетала со своим фотографом, успешно прикидываясь дурочкой. Огонь, а не баба. Черт в юбке. *** — Я не буду сниматься с лица, — первый и последний раз сказал Брок, и Линда, верно расценив его сложенные на груди руки, взяла своего любовника под локоток и что-то интимно зашептала ему на ушко. Брок с усмешкой разобрал только “шрамы”, “стесняется” и “несчастный случай”. Все это, конечно, было враньем, и сама Линда, конечно, об этом знала, но в данном случае легче было ей дать, чем объяснить, почему не хочешь. Рассматривая отснятые кадры, Брок молча ткнул в один, последний, где были видны только спина и шея. Вспомнился анекдот о мужике, который страстно молился Богу, чтобы тот помог ему выиграть в лотерею. На что Бог ответил: “Дай мне шанс. Купи лотерейный билет”. Брок не привык давать шансы, особенно вторые. И уж тем более себе. Но вчера третий по счету парень, снятый в этом сонном городке, не смог пробудить в нем ни искры интереса, хотя и сосал, стоя на коленях посреди мирной светлой гостиной, и мял руками яйца и стонал просяще, тонко, когда Брок сгреб его за шиворот и, сунув руку в штаны, быстро отдрочил — чтобы не обижался. И сниться не перестали — те двое, которых он оставил друг другу. Губы Зимнего — сочные, яркие, по-блядски припухшие, натертые. Хочется вынуть член из его рта, похлопать им по этим губам и снова толкнуться, растягивая, до самой глотки. Забрать себе, отнять у суки-судьбы. Чертово личное, чертовы глаза этого отмороженного щенка. *** Белый, как сахар. Такой же сладкий, с идеально проработанными ягодицами, шелково ложащимися в ладони. Нежный внутри, такой обжигающе-горячий и тесный, что перед глазами темнеет. Дурацкое личное снова лезет, куда не спрашивают, мешает просто брать, что дают, не замахиваясь на большее. — Брок, — выдыхает Стив, сжимая его в себе, и хочется пресловутого большего. Хочется всего — с ним. С ними обоими. Все прочие были чужими, инородно, фальшиво неправильными. Не вызывающими ничего, кроме отвращения, замешанного на жалости. Пусть будет лотерея. Он ничем не рисковал — по спине его могли узнать только двое из ныне живущих. Двое, знавших его слишком близко и с нужного ракурса. Если повезет — найдут. А нет — так не судьба.