Жадные

      Бабочка натирала влажную шею. Чёртов ресторан — слишком светло, слишком правильно, слишком галантно. Какого хера, словно переместился на пару веков назад со всем своим современным запалом неугомонного сорванца, привыкшего к частым выебонам. Юрий не смотрит на отца, но слышит, как какой-то облачённый в чёрное мужчина указывает ему на заказанный стол.       Лаковые ботинки, чёрный строгий смокинг — Юрия прошибает мороз — к ним идёт Виктор Никифоров. Он гость отца. С ним у того контракт. И из-за этого контракта сюда притащили самого Юрия. Отец продаёт горячие источники какому-то японцу, спонсором которых является… По ходу, Никифоров. А Юрий здесь нужен как переводчик. Но пока японца нет, а Юрий есть.       Они полузвездой садятся за стол и каждый хорошо видит другого.       Юрию жарко и некомфортно. В теле. В мыслях. Никифоров уже говорит с отцом, кидается любезностями, даже не смотрит на Юрия своими леденящими каменными глазами, но почему-то именно их выражение Плисецкий ощущает на себе. Ну или с ним шалят недавние воспоминания, как Юрий шалил с устоями ночного бара.       Они приступают к еде, а Юрий только слишком часто делает глотки из бокала с водой и с глупой паникой понимает, что вот-вот допьёт. На него по-прежнему не обращают особого внимания, он по-прежнему видимая тень. Но тут возникает неожиданное ощущение — штанина его правой ноги, которую он закинул на другую, приподнялась и опустилась, отдёрнулся край носка. Юрий, вобравший в рот вилку, ткнул зубцом в десну, скривился и поднял глаза — ушат воды, голубое стекло — Никифоров, склонившись над тарелкой, плавно снимающий губами с вилки кусочек мяса, в упор глядел на него.       — Молчишь? — не спеша пережёвывая, спросил Виктор, откидываясь на спинку.       — Молчу.       Юрий бросил взгляд на отца — его стул пустовал.       — Он отошёл по нужде.       Носок его ласкового ботинка в наглую продолжал приподнимать штанину Юрия. Плисецкий отодвинулся.       — Прекрати.       — Надо же, ты изменился за эту неделю. В моём доме ты проявлял ко мне больше уважения.       — То время прошло.       — Да? — опасно вскинул бровь Виктор, плеснув вина себе в бокал. — Я ещё подумываю над тем, чтобы сказать твоему отцу, чем занимается по ночам наследник его кампании и как спускает его денежки.       Юрий до скрипа сжал вилку. Однако, показной гнев был глубоко запрятанным испугом. Никифоров не врал. Он играл на большой арене, легко уделывая даже крупных предпринимателей, что говорить про неопытного подростка, который только-только на пороге большого бизнеса.       — Я пробил твоё имя в базе данных того бара. Ты там не работаешь. — Виктор вкрадчиво ухмыльнулся, с жадностью наблюдая за реакцией Юрия. — Это значит, что твои действия — короткая вспышка любопытства. Ну, что скажешь?       — Зачем тебе все это? — Юрий сбился с мысли, ибо отец уже вернулся в зал, но его остановил опоздавший японец.       — Просто играю. Мне ничто не стоит сделать так, — он отделил от большого куска мяса крохотный, — и так, — и насадил его на вилку, после чего одними зубами снял его с зубцов. — Всё понял?       Юрий понял. Понял очень даже хорошо, нервно потягиваясь к стакану с водой. Виктор усмехнулся. Стакан пуст. Помедлил, стараясь переварить ситуацию, и чудом пришел к единственному решению:       — Тогда я в игре. — Юрий воткнул вилку в свой кусок мяса, пронзив его насквозь.       Ботинок вдруг прошёлся по ширинке. Длинные же у Никифорова ноги. Вытворяет такое, но сидит ровно, откинувшись на спинку стула и сверля Юрия взглядом. Взглядом хищника, которому дали добро. Но Никифоров бы не был собой, если бы не заставил Плисецкого нервничать:       — Конечно, ты в игре. У тебя же нет выбора… Лао.       Уже не ответить — и отец, и японец подошли к столу. Короткие приветствия — и новое парусекундное молчание. За воротником жжёт, кусок в горло не лезет, а этот, разбирая папку с бумагами, никак не оставит баловаться под столом. Ласковый носок ползёт выше, а Юрий понимает, что если отодвинет стул ещё дальше, то столкнётся с той толстой тёткой, которая вдруг решила громко рассмеяться. Словно знала, как изнемогает позади неё парень от духоты и домотельств.       Он переводил фразы японца, стараясь отключиться от ощущений. Кажется, Никифоров это замечал. Его ботинок давил сильнее, находил всё новые места. Юрию показалось, что он в последствии не сможет встать.       Всё было закончено. Они направлялись к выходу. Юрий стремился на воздух как никто другой. А потом отец отошёл в сторону, отвечая на звонок. Японец тем временем распрощался с Виктором.       — Юра, я ещё не еду домой — кое-что срочное. На метро доберёшься?       Юрий кивнул, но на его плечо легла ладонь.       — Зачем же на метро? Мой водитель со всем справится.       «Я тоже могу справиться, метро не самое худшее, что может со мной случиться», — хочется воспротивиться ему, но Виктор глядит холодно-предостерегающе.       На улице хлещет дождь. Слишком темно и холодно. Юрия пробивает озноб. А Виктор что-то говорит своему водителю и, когда тот закрывает боковое стекло, быстро возвращается к Юрию.       — Идём, — он берёт его под локоть и утаскивает в толпу холодных промокших тел, спещаших навстречу. — Ты хотел на метро?       — Что?! — недоумевает Юрий.       — У тебя на лбу написано было, — грубовато бросает Виктор.       Его туфли безнадёжно промокли, как и костюм, как и волосы. Словно полностью в лужу окунули. В метро не лучше — тесно и также неумолимо сыро и холодно. Юрий прижат к Виктору слишком сильно чужими телами. Сесть некуда, Никифоров может дотянуться до поручня, Юрий — нет.       Некомфортно, даже жутко, а ледяные сухие глаза не знают пощады. «Да что я такое сделал?!» — воинственно быстро задирает парень голову, но в слух ничего не говорит.       — Какого чёрта? — Юрий откровенно злиться, когда перед ним — квартира Никифорова.       Прокатились, называется, на метро.       Виктор порывисто кидает на столе телефон и ключи. С влажным звуком бросает на пол насквозь мокрый пиджак.       — Иди сюда, — его пальцы беспощадно стискивают локти Юрия и заставляют прижаться к горячему телу, рельеф которого проступает сквозь мокрую рубашку. — Я задолбался ждать, Юра, пока этот чёртов вечер кончится.       Он не похож на самого себя. Юрий понимает это с какой-то настороженностью, но и сам стремится избавиться от неприятной тяжести холодной одежды. Губы у Виктор сухие и тёплые — они оставляют на теле только дрожь, которой невозможно сопротивляться.       Юрий падает на диван и раздвигает ноги — чужой рот сводит его с ума. Он тянет Виктора за волосы, за что получает по рукам. А потом Виктор подхватывает его, грубо и нетерпеливо, сам садиться на диван. А Плисецкого сверху. И сильные, жадные толчки. Потому что Виктор жадный. Всепоглощающий. Развратный до сумасшедствия. Не такой, как на чёртовых встречах. Вот его животная и главная сторона.       Как и у Юрия. Пускай Лао — только маска, маска имени, но не самого существа.       Его задница хлюпает, насаживаясь на член, Юрий надрывисто стонет, запрокинул голову.       Сегодня без игр, без правил. Просто секс, звериный, на ощущениях, на иглах, на… Компромате.       Чтоб было что друг друг предъявить. Чтоб было, чем друг друга держать рядом.