Всё, что останется

Та женщина была совершенно обыкновенной. Немного отяжелевшая фигура, полные руки, скуластое лицо — ничего особенного, ни капли аристократизма. Одна из сотен простолюдинок, прошедших сегодня перед его глазами. Но вот её волосы… Создатель, возможно ли это? Тот же пепельный оттенок, тот же шелковистый отлив. Он был уверен, что и на ощупь эти волосы совсем как те, в которые он с блаженными стонами зарывался лицом когда-то давно. Слезы вдруг обожгли глаза, и он всхлипнул. — Ты чего, друг? — покосился на него красноносый мужик с налитыми кровью глазами типичного пьянчуги. — Н-ничего, — ответил он, вытерев ладонью глаза и быстро отвернувшись. Это было так несправедливо: её роскошные волосы — и такое неприметное, грубое даже, лицо. Так не должно быть. Он собирался это исправить.

***

Вонь на рынке стояла несусветная: тяжелый кровяной дух в мясном ряду мешался с густым запахом приправ и гниющих под солнцем овощей, а над всем этим стелился удушливый желтоватый дым из литейных. Лисса быстро шагала вдоль прилавков с разложенным в тени товаром. Сначала присмотрела утиную тушку посвежее, не такую замученную жарой, после направилась к зеленщику, выбирая из вялых пучков, старательно сбрызнутых водой, более или менее напоминавший укроп, а не пожухлую траву. Но всё то время, что приценивалась, торговалась и рассчитывалась, она чувствовала спиной чей-то взгляд. Лисса обернулась, скользнула взглядом по кучке нищих под навесом. Один из них — высокий, худой, с запавшими глазами. Это он пялился. Машинально похлопав по поясу, — на месте ли кошель? — она агрессивно кивнула бродяге: мол, чего тебе? Тот не отвернулся и не ответил — просто продолжал смотреть на неё. Смотреть и плакать. В солнечный киркволльский полдень её вдруг охватил озноб, и она поспешила к дому. Уже выходя с рыночной площади, она снова посмотрела под навес: высокой фигуры там уже не было. Странно. «Иди другой дорогой» — велела она себе. — «Сюда. Направо». Двор, в который она свернула, был проходным, и Лисса пересекла его почти бегом, внутренне замирая от непонятного ужаса. Кажется, оторвалась?.. Она резко обернулась — короткая синяя тень скользнула по желтому камню совсем рядом. Однако за спиной никого не было. Лисса ускорила шаг: сбитые каблуки неуместно громко цокали по каменным плитам, и это злило и пугало одновременно, потому что она знала: ей не показалось, как ни убеждай она себя в обратном. Кто-то шёл следом.

***

Узкие проулки переплетались, сходясь под всевозможными углами, сворачивали то направо, то налево — но даже они не могли запутать следа женщины с её волосами. Он воображал себя волком, преследующим раненную добычу, бегущим на запах крови по извилистым городским улицам. Было пусто, как впрочем, всегда здесь: горожане попрятались в свои неуютные норы, не желая замечать никого вокруг. Квентин мог бы забрать то, что ему полагалось прямо здесь и сейчас — и никто и носа не высунул бы из своей лачуги. Но он умел ждать. Он успел — увидел, как мелькнули пепельно-каштановые локоны, и услышал, как громыхнула тяжёлая деревянная дверь. Так вот где она живёт. Теперь он знал, куда прислать свой дар. Вечером на щербатом каменном крыльце появился букет белых лилий. Спрятавшись за углом, Квентин наблюдал, как та женщина отворила дверь, как едва не наступила на букет, и, как, поморщившись, брезгливо пнула цветы прочь с крыльца. Он не верил своим глазам: отказаться от его подарка! Будто в лицо ему плюнула. Та, настоящая, никогда не поступила бы так: она обожала лилии, а он обожал её. А эта, неблагодарная, недостойна носить её волосы. К счастью, теперь Квентин знал дорогу, по которой она ходит домой.

***

Квентин помнил день, когда впервые встретил её. Улицы Верхнего города, широкие и просторные, не в пример бедным кварталам, ничего не скрывали: ни чужого горя, ни радости. Ревка — тогда он ещё не знал её имени — рыдала — громко, взахлёб. Вцепившись в кованую решётку ограды, она застыла, словно скорбная статуя в фамильном склепе какого-нибудь дворянина. В этот момент Квентин мог хорошенько рассмотреть её — и был словно громом поражён. «Такая красивая и такая несчастная» — подумал он. Будто очнувшись, она вдруг огляделась и выдохнула: — Солона… Отчаянный крик всколыхнул полусонные улицы: — Солона! Девочка моя! Она как-то неловко взмахнула руками — и побежала по мостовой, то и дело спотыкаясь о выступающую брусчатку. Квентин, как заворожённый, последовав за ней, наконец, обратил внимание на процессию впереди — сияющие храмовничьи спины под алыми стягами и среди них — тоненький силуэт совсем ещё маленькой девчушки. Он обернулся на резкий, визгливый скрип — открылись ворота, и молодой человек — мужская копия плачущей женщины — быстрым шагом поспешил за ней: — Ревка! — позвал он. «Ревка» — пробуя на вкус имя, произнёс Квентин про себя. А молодой человек тем временем нагнал женщину («Ревку» — поправил себя Квентин). Схватив её за локоть, принялся мягко в чем-то убеждать, а та вырывалась; потом, уже не сопротивляясь, Ревка прислонилась к плечу брата и расплакалась снова. Квентин знал: из каждого сада, из каждого проклятого окна смотрели эти знатные паразиты и всё слышали, и, наверняка, облегченно вздыхали — «Слава Создателю, что это происходит не со мной». Квентин увидел ещё группу храмовников — они были здесь совсем некстати, и, приняв скучающий вид, он быстро направился в противоположную от плачущей женщины сторону, к трущобам, ставшим его домом — с тех самых пор, как, сбежав из Старкхэвенского круга, он поселился в Киркволле, никем не замечаемый и не узнанный. Ревка не шла у него из головы: ему казалось, он, как никто другой, понимал, что горе свалилось на плечи этой женщины. Квентин знал: он непременно смог бы её утешить. Лишь бы только снова встретить её.

***

По вечерам в Верхний город вместе с сырым морским ветром приходил туман; тёмные улицы стремительно пустели. Однако, в одном из кварталов было не так уж темно: легкие бумажные фонарики трепетали в воздухе, бросая красные блики на лица многочисленных посетителей «Цветущей розы». Они толпились у дверей, входили, выходили, останавливались, чтобы перекинуться парой слов, узнавали и делали вид, что не узнавали друг друга. Ниннет де Каррак легко проскользнула в полуоткрытую дверь, тут же окунувшись в спертый воздух «Розы», пропитанный запахом разнообразных благовоний: здесь жгли ароматические свечи, чтобы отбить неподобающие ароматы и расставляли цветы — для той же цели. Один букет — белых лилий, уже привядших, пах особенно резко. Почуяв знакомый запах цветов, Ниннет слабо улыбнулась. Поискав взглядом Лусину, хозяйку борделя, Ниннет направилась прямо к ней. — Как обычно, — кивнула она, аккуратно кладя один на другой два золотых. — Джитанн как раз свободен, — приветливо заулыбалась Лусина, кивнув в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Легко взбежав по крытым алым плюшем ступенькам, Ниннет стукнула в дверь. Он уже ждал. Красивый эльф, сумевший скрасить её безрадостную жизнь — с её светской скукой, сонным существованием, не любящим и давно уже нелюбимым мужем… Последнее время только встречи с Джитанном и радовали Ниннет. А его внимание — после абсолютного тупого равнодушия мужа! А эти ласки — о, что он выделывал языком! — не сравнить с Гисленом, устало забиравшимся на неё раз в месяц… Джитанн заправил рыжую прядь за ухо, окинул её синим взглядом: — Ты грустная. Что случилось? — Гислен, — коротко ответила Ниннет. Он участливо вздохнул; потянулся к ней, одновременно расстёгивая длинный ряд опаловых пуговиц на спине. Стянул с плеч платье, и, опустившись перед Ниннет на колени, принялся медленно забираться пальцами под подол. Когда его рука добралась туда, где заканчивались шёлковые чулки, Ниннет вздрогнула и раздвинула ноги пошире. Джитанн ловко стянул с неё мешающее бельё и, с головой забравшись под пышные юбки, принялся ласкать ртом — умело и изысканно, пока Ниннет, уже мокрая, не начала ритмично двигать бёдрами навстречу его языку, требуя большего. Тогда Джитанн вынырнул из-под её подола и, жестом указав на кровать, внимательно наблюдал за тем, как она нетерпеливо выбирается из мешающего наряда. Гислен никогда не смотрел бы так, хоть тысячу золотых ему заплати, подумала Ниннет, призывно откидываясь на подушки и поворачиваясь спиной к Джитанну, который был уже готов. Пристроившись сзади, он начал двигаться именно так, как она любила: сильно и ритмично, задевая особенную точку внутри и одновременно лаская её клитор — и на этот раз Ниннет достигла пика особенно быстро. После она ещё некоторое время лежала, уютно положив голову ему на плечо и перебирая огненно-рыжие пряди. — Кстати, получила твои цветы. Спасибо, — тепло поблагодарила она. — Милая Ниннет. Всё для тебя, — нежно отозвался Джитанн, сжимая её ладонь. Он не стал говорить ей, что никаких цветов не посылал.

***

Ниннет покрутилась перед зеркалом в темной ореховой раме. Сейчас отражение ей нравилось — она казалась себе юной и сумасбродной. Облетевшая пудра, раскрасневшиеся щёки, слегка растрёпанная причёска. После каждой встречи с Джитанном она будто бы молодела лет на двадцать. Когда она спускалась по лестнице, её ноги всё ещё сладко дрожали. Миновав оживлённый даже в этот поздний час квартал красных фонарей, Ниннет вышла на пустынную улицу. Ей было легко и радостно, хоть и шла она домой, где Гислен опять будет зло смотреть на неё и молчать целыми днями. И хорошо — главное, чтобы не донимал её пустопорожними разговорами. А он-то, наверное, думает, что наказывает её таким образом, дурак! Она так задумалась, что забыла обо всём — и когда откуда-то из-за угла прямо ей на руки вывалился человек, она, смертельно испугавшись, пронзительно завизжала: — Кто-нибудь! Помогите! Однако мужчина не собирался нападать. Он мешком повалился на мостовую, прижав руки к животу. По его рубахе медленно расплывалось алое пятно… — Сударыня… тише, — прохрипел незнакомец, — Тише, — повторил он, с трудом приложив окровавленный палец к губам. В свете фонаря, болтавшегося над входом в чьё-то имение, она разглядела лицо мужчины: на головореза был не похож — слишком интеллигентный на вид, одет небогато, но чисто — если не считать кровавого пятна. — Помогите. Создателем молю, помогите… Драка… шёл мимо… пырнули… Он и впрямь не походил на человека, способного ввязаться в драку; скорее всего, ему досталось случайно, и он не врет, — решила Ниннет. — Как я могу помочь? Позвать кого-нибудь? Сбегать в церковь? — Нет! — неожиданно твёрдо произнёс раненый. — И тут же болезненно закашлялся, снова зажав рану. — Монна… У меня дом в Нижнем городе. Вы просто… отведите меня туда, будьте милосердны. У неё немного отлегло: мужчина не собирался убивать, насиловать или грабить её — он сам нуждался в помощи, даже подняться не мог. К ней снова вернулось беспечное настроение — и она милостиво предложила: — Давайте, я вас отведу. — Как вы добры, монна. Позвольте опереться… на ваше прекрасное плечо?

***

Квентин следил за этой женщиной не первый день. Знал, в какие дни она выходит из дому после заката и возвращается за полночь. Знал, что её никто не сопровождает в этих прогулках. Куда она ходит и зачем — его совершенно не интересовало. Важно было совсем другое. Он уже видел этот разворот плеч, эту тонкую талию и высокую грудь. Ревка, его милая Ревка. На склянку из-под бычьей крови, размазанной теперь по его одежде, Квентин предусмотрительно наступил, вдавив осколки во влажную землю под кустом. Сделал вид, что ему очень больно. Видел, как на её лице сменялись чувства — от ужаса к недоверию, и следом — облегчение. Всё шло, как надо. Женщина отдала ему свой шарф — тонкая, прозрачная ткань обвилась вокруг его торса, закрывая пятно. Он смотрел вниз, следя, чтобы не оступиться на крутой лестнице вниз, и не видел её лица. Можно было закрыть глаза и представить что это Ревка ведёт его. Будто бы это её ласковое прикосновение, запах — пудры и белых лилий, стройная и гибкая фигура. Квентин знал короткий путь: пустынная боковая улица — и ни одного окна, выходящего на неё: глухие стены дома с одной стороны, высокий, чёрный от копоти деревянный забор — с другой. Он был уверен: никто не услышит её криков. Женщина и не успела крикнуть — даже понять ничего не успела, лишь сдавленно охнула, когда он опустил на её голову тяжелый колун. От её лица осталась половина — нижняя; лоб и переносица хрустнули под ударом обуха, точно орех. Зато как он был аккуратен — точно профессиональный портной, — когда обмакнул перо в чернила и мелким пунктиром наметил линии отруба на шее и бёдрах женщины — ничего лишнего не должно пропасть! Как он был резок и точен, когда одним ударом остро наточенного топора, припасенного специально для этой цели, избавился от изуродованной головы: любой палач позавидовал бы такой чистой работе! Вторым и третьим ударом топора он перерубил тело надвое. Остов тела, уже омытый от крови, белел на столе, словно обломок древней тевинтерской статуи — и как же он был прекрасен! «Шедевр», думал Квентин, опуская его в бочку раствора с резким запахом.