Всё, что останется

Город бурлил, переговаривался сотнями голосов, и казалось, ещё немного — и вся эта многоликая толпа перельётся через каменные парапеты порта, точно из кипящего котла. С кем он точно не ожидал столкнуться — так это с Хоук. Причём, в прямом смысле: налетел на неё в толпе. — Извиняюсь, — бросила она. — Нет-нет, это вы меня извините, — учтиво произнёс он. Мысленно успокаивая себя — только не дёргайся, Квентин, она тебя ни разу не видела и не узнает, только не испорти все раньше времени, не привлекай внимания, — он начал осторожно пятиться от прилавка с шелками, как вдруг звук голоса Хоук заставил его остановиться. — Мам. Пойдём уже. Она обращалась к женщине, рассматривавшей образцы тканей — та стояла спиной, и Квентин не видел её лица. — Мам! — громче повторила Хоук. Та обернулась — и мир словно разом выцвел, и застыл на растянутое в бесконечность мгновение, и если бы сейчас небо обрушилось, а море обернулось кровью и вышло из берегов — Квентин бы этого даже не заметил. Потому что у матери Хоук было лицо Ревки. Этот нежный овал лица. Тёмные глаза и немного рассеянный взгляд. Если бы она дожила до её лет… Если бы он спас её тогда... То у неё были бы точь-в-точь такие же лучистые морщинки вокруг глаз. Он едва удержался, чтобы не броситься к ней прямо сейчас, упасть ей в ноги и обнять колени, умолять пойти с ним. О, как нежен и осторожен он был бы с ней! Она не испытала бы ни боли, ни страха — и стала бы лучшим его образцом, завершающим аккордом в его собственной Песни. — Дядя ждёт, мама. Пора идти, — нетерпеливо сказала Хоук и, подхватив её под руку, настойчиво повела с рынка, расталкивая прохожих. Он не помнил, как пришёл к пирсу: все его мысли занимала она — женщина с лицом его покойной жены. Он смотрел на море, сияющее в солнечных лучах, пока не заболели глаза — и всё равно видел Её.

***

Он встретил мать Хоук на следующий день в Нижнем городе: видел, как она вошла в один из домов. — Кто тут живёт, не знаешь? — спросил он у прохожего. — Тут-то? Как не знать, Гамлен Амелл. Его дом. А это сестра к нему пришла — она-то теперь важная птица, а сам Гамлен всё тут торчит. Не ко двору, значит, пришёлся. Амелл, значит. Он бы расхохотался на всю улицу — если бы не опасался привлечь к себе внимание. Кузен Ревки. Тот самый повеса и гуляка Гамлен.

***

Это началось так внезапно. Квентин и подумать не мог, что такое может случиться, ведь ничто не предвещало. Они были так счастливы, несмотря на то, что Квентину приходилось скрываться от храмовников, несмотря на всю неустроенность жизни в Нижнем городе. Несмотря на то, что последнее время Ревка стала излишне раздражительной. Однажды утром она резко, едва не опрокинув, отодвинула тарелку с завтраком: — Подгорела, — зло сказала она. — Овсянка подгорела, разве не чувствуешь? — Ничего не подгорело. Отличный вкус. Она встала, скрипнув ножками стула по полу и рывком задёрнула занавески. — Проклятое солнце. Проклятый дым: все будто бы им пропиталось. — Ты просто устала, дорогая. Ревка недовольно фыркнула и ушла в свою комнату. Подождав немного, Квентин последовал за ней. Она сидела на кровати, прижимая пальцы к вискам. Увидев его, вымученно улыбнулась. — Голова болит. — Тебе нужен свежий воздух. Завтра свожу тебя на Рваный берег, нашёл замечательное местечко. А на следующий день они сидели у самой воды, слушая прибой. Небо будто укрывало их серым шерстяным платком, и Киркволл казался чем-то далеким и нереальным. Ревка принюхалась: — Что-то горит? Чувствуешь? Квентин потянул носом. Пахло морем: сыростью и водорослями. Ни следа дыма. Он обернулся на жену: Ревка тяжело дышала, схватившись за горло. — Ты же маг, — вдруг глухо сказала она. — Сделай что-нибудь с этой болью. Целитель из Квентина был весьма средний, но, сосредоточив всю свою силу, он поднёс ладони к её груди, чувствуя, как проходят через его руки силовые потоки. — Лучше? — спросил он через пару минут. Ревка на секунду сморщилась, словно собираясь заплакать. Но тут же сказала: — Намного. Спасибо, любовь моя. Квентин облегченно вздохнул.

***

Однажды она закашлялась, зажав рот рукой, и Квентин с ужасом увидел, как сквозь пальцы просачивается кровь. Он совсем забыл про свои изыскания: варил зелья и совершенствовал исцеляющие заклятия. Когда надсадный кашель не давал ей спокойно спать, Квентин все ещё верил, что его магия поможет ей выздороветь. Ревка страшно исхудала; когда-то роскошные волосы поседели и поредели. Её тяжелое дыхание — будто она с боем отбирала каждый глоток воздуха — приводило Квентина в отчаяние, но он продолжал верить, что сможет помочь. У него ещё оставался последний шанс — и на этот раз плевать он хотел на то, что подумает Ревка. Если это сможет помочь — и хоть немного отдалить неизбежное… Он сжал руку в кулак и резанул запястье, тут же почувствовав, как наполнился магией воздух. Кровь брызнула на её лицо — заострившееся, совсем чужое. Мертвое лицо. Он прижался ухом к её груди, тщетно стараясь расслышать биение сердца. Прижал пальцы к шее. Пульса не было. Казалось, вечность прошла с тех пор, как он, неподвижно сидя, всматривался в её лицо, стараясь уловить хоть какие-то признаки жизни… Шатаясь, Квентин вышел из дома. Если бы он мог, испепелил бы весь этот гниющий изнутри муравейник. Превратил бы этот ненавистный ему город в погребальный костёр для Ревки — и сгорел бы вместе с её телом. Он будто жил воспоминаниями, видел её каждый миг — живую, реальную. Вот Ревка закидывает на него ногу во сне — её гладкая кожа молочно светится в лунном луче. Вот она проводит пальцами по его животу, рисует круги кончиками ногтей — и его член под одеялом, вздрагивая, поднимается. Вот она запрокидывает голову, открывая шею — и голубая жилка бьется в такт её дыханию. Она, она, кругом она. В каждой женщине он искал черты той, которую потерял, всматривался в каждое лицо, ловил каждый звук чужого голоса, пока не понимал, что ни одна из них — не Ревка. И ненавидел их за это — люто и бессильно. Тогда-то он и понял, для чего дан ему магический дар. Его знания в человеческой анатомии глубоки, его магия способна на многое. Может ли она оживить давно умершую?.. Урна с прахом стояла на комоде — прямо перед её портретом, среди лилий и свечей. На картине Ревка, мечтательно улыбаясь, глядела вверх, на неизвестный источник желтоватого света. Квентин сам стащил картину из пустого дома Амеллов, из бальной залы, с ровным слоем пыли на когда-то блестящем мраморном полу и серыми от той же пыли бархатными шторами. Он знал многое о духах и привидениях, и не боялся их, но здесь, в пустом доме, где его шаги отдавались гулким эхом под полукруглыми сводами потолка, Квентин испытал суеверный ужас, недостойный мага его уровня. Эхо голосов жившей здесь когда-то семьи будто бы все ещё витало в пустых будуарах и гостиных. Стараясь не вслушиваться в призрачные голоса, боясь услышать среди них тот, любимый, знакомый до боли, Квентин быстро шёл по поместью, пока не наткнулся на ту картину. К счастью, никому не было дела до заброшенного имения — и ночного гостя никто не заметил. А портрет Ревки стал единственным украшением подвала, в котором Квентин задумал свой план.

***

Хоук с трудом открыла глаза. Попыталась поднять голову с подушки и тут же со стоном уронила обратно. Мерриль рядом что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Вечеринка у Варрика удалась на славу. Проигравшийся, как обычно, в пух и прах Андерс, и непьющий Себастьян, и уставшие на службе Авелин с Донником покинули «Висельник» ещё до полуночи, и вот тогда-то традиционные «ещё несколько конов» в «порочную добродетель» плавно и неизбежно перетекли в не менее традиционную разнузданную пьянку. Теперь Мариан умирала с похмелья, но пить по утрам считала ниже своего достоинства, так что просто поглотала противно-тёплой воды и, стараясь не наступить на спящих на полу Фенриса и Изабелу, пошла к выходу — проветриться. Судя по солнцу, уже перевалило здорово за полдень, но торопиться было некуда. Домой не хотелось. На свежем воздухе стало полегче, и её накрыло расслабленное состояние, когда ничего не волнует — и хочется жить одним мигом, пусть даже в этот миг раскалывается голова, а во рту будто кошки нассали. Скрипнула дверь, и бледная, встрёпанная Мерриль взгромоздилась на каменные перила рядом с Хоук. – Изабела проснулась, – слегка осипшим голосом сообщила она. – Зовёт...Как это она сказала?.. – Опохмелиться? – предположила Хоук. – Вот-вот! – радостно закивала Мерриль. – Но я всё ещё чувствую себя так, словно пересекла Недремлющее море в трюме, и пить опять – это... ух! Она передернулась. Хоук прекрасно понимала её в этот момент, и, приобняв подругу за плечи, предложила: – Давай лучше прогуляемся, хочешь? *** Окна поместья светились в темноте. Усталые, но довольные, Хоук и Мерриль возвращались домой. Войдя, она сразу почувствовала какую-то нездоровую суету, царящую дома. В переднюю вылетел не на шутку встревоженный Гамлен. — О, дядя. И ты здесь?.. — Где Лиандра? — вместо приветствия почти выкрикнул Гамлен. — Что значит «где»? Она же к тебе приходила? — Так ты что, её не видела сегодня? Хоук растерялась: — Я вообще дома не ночевала… Бодан! Орана! Перепуганные эльфийка и гном вбежали в комнату. — Леди Лиандра не пришла? — осторожно поинтересовалась Орана, поглядывая то на Гамлена, то на Мариан. — Когда она ушла? Вчера? — Н-нет, — замялся Бодан. — Сегодня после полудня. Она собиралась к вам, сударь Амелл, но мы с Ораной решили… — Что? — Ну, что она пошла на свидание. — Ты знаешь что-нибудь об этом? — резко спросила у Гамлена Хоук. — Она мне много что рассказывала, но про свидание… Первый раз слышу. — С чего вы вообще взяли это? — Ей вчера прислали цветы, — тихо сказала Орана. — Мальчишка-посыльный принёс белые лилии… Хоук, смертельно побледнев, отступила назад, ударившись спиной о дверную ручку, и зажала рот рукой. — Что? Что такое? — всполошился Бодан. — Гамлен, иди домой! — отрывисто приказала Хоук. — По дороге поспрашивай, может, кто видел маму. — Мерриль, родная, будь дома, может мама появится… — её голос сорвался было, но она тут же взяла себя в руки: — Бодан, бегом за Варриком, пусть зовёт Андерса — и сюда!

***

Квентин медленно опустил тело женщины на стол, и несколько минут безмолвно любовался ею. Она была без сознания, морщины будто бы разгладились, лицо было таким безмятежным… У Ревки было такое же — во сне. Он часто просыпался и смотрел на неё, словно боялся, что она исчезнет, растворится в ночи без следа. Готово. Он нашёл последнюю, недостающую деталь — её прекрасное нежное лицо. Ещё немного — и Ревка снова будет рядом.

***

Гамлен уже ждал на опустевшем рынке. Хоук увидела его издалека — он держал за шкирку какого-то мальчишку и едва не подскакивал на месте от нетерпения. Он толкнул мальчишку к ней: — Этот пацан видел Лиандру с каким-то мужчиной — часа три назад. Три часа… У Хоук болезненно кольнуло сердце: за это время с матерью могло произойти все, что угодно. — Куда они пошли? И замерла, уже зная, что услышит в ответ. — К литейным. Он типа ранен был, а она ему помогала, поддерживала там под руку. — Ты видел его раньше? — каким-то чужим, резким голосом спросила мальчишку Хоук. Паренёк затравленно замолчал, оглядываясь, словно ища путь к отступлению. — Видел. Ты его видел, — обреченно прошептала она. Мальчишка кивнул. — Он меня просил отнести письмо одному храмовнику в Казематы. Сказал, что от вас. Я его хорошо запомнил тогда. Гамлен непонимающе смотрел на них. — Что все это значит, Мариан? — Это значит: молись, дядя. Всем, кому веришь. Чтобы я успела.

***

Каменные плиты, которыми был вымощен Нижний город, то тут, то там пятнала кровь — и след этот вёл в тот самый переулок, где три года назад Хоук нашла мешок окровавленных костей. Она гнала от себя эти мысли — но уже понимала: это тот самый убийца похитил её мать, обманом завёл в своё убежище. Как могла она, Хоук, быть такой беспечной? Почему смеялась над Эмериком? Двери в литейную были призывно распахнуты — будто бы похититель, издеваясь над нею, приглашал войти. Помещение было ярко освещено десятками свечей, словно только её здесь и ждали. Хоук, рискуя опрокинуть подсвечники и устроить пожар, бросилась в тот самый узкий коридор, из которого три года назад таинственным образом исчез, будто испарился, убийца. — Смотрите, люк в полу! Открытый… В прошлый раз он был завален мешками с песком и прикрыт досками — Хоук и компании тогда и в голову не пришло, что здесь имеется какой-то потайной ход. — Так вот как он ушёл в тот раз, — задумчиво произнёс Варрик. — Ну, спускаемся.

***

Когда он делал завершающие стежки на шее, руки скользили в крови — хотел успеть до того, как появится. Хоук. А в том, что она не преминет заявиться сюда, Квентин не сомневался. Настырная девица. Лиандра звала её в полузабытьи, звала свою Мариан, ждала, что та спасёт её. Какая чушь! Спасёт — от вечной жизни? От его нескончаемой, неиссякаемой любви? От их будущего счастья? Бедная, глупая Лиандра. Из старого сундука с заржавевшими петлями он достал белое платье — оно было на Ревке, когда сестра Церкви соединила их перед лицом Создателя. Серая кружевная накидка прикрыла её волосы и шею: держалось неплохо, а если чуть опустить вуаль, то это придаст таинственности и скроет уродливые следы швов. — Ничего, заживет, любимая. — прошептал Квентин ей на ухо. На тонкие, изящные пальцы он нанизал кольца — те самые, которые носила Ревка, пока не исхудала так, что перстни перестали держаться. Теперь они тускло поблёскивали, оттеняя её белоснежную кожу. Зашнуровав туфли на её ногах, Квентин усадил вновь обретённую — наконец-то! — жену в кресло. Но её руки повисли безвольными плетьми, и голова была бессильно опущена на грудь — неужели он ошибся? Неужели Ревка не поднимется, не улыбнётся ему, как прежде? Не возьмёт его за руку? Он позволил себе уйти в Тень, обманчиво расслабился, поймал эту тонкую, ускользающую нить — чью-то душу, балансировавшую на грани реальности — и потянул на себя, усилием воли заставил вернуться в собранное по кусочкам тело. Сквозь белую атласную ткань проступили красные пятна: швы закровоточили. И Ревка зашевелилась.

***

В подвале стоял тяжелый запах: металлический кровяной и противный, приторный — алхимический. На одном из столов — он был залит кровью — неподвижно лежала женщина. — Мама! — вскрикнула Хоук и бросилась к ней. Схватив за плечо, развернула женщину лицом. На Хоук, широко открыв глаза, мертвым взглядом смотрела… — Алесса… — Всё-таки он добрался до неё — но как? Когда? — Мариан, ты посмотри. — раздался голос Андерса, такой тихий, что было ясно — он изо всех сил старается сохранять спокойствие. Хоук перевела взгляд ниже — и отступила от стола. У Алессы не было нижней части тела — и из-под платья, с обвисшего подола, капала кровь, собираясь в лужу под столом. — Надо спешить, быстрее! Взгляд Хоук зацепился за что-то блестящее на полу. Она наклонилась: — Это мамин медальон. Она никогда с ним не расставалась. Плохо. Близость Клоаки чувствовалась здесь: зловонные испарения витали в воздухе, и сырой туман размывал очертания предметов. — Там что-то светится, смотрите! — Это же… мама! — удивленно выдохнула Хоук. Свечи из белого, чёрного и жёлтого воска ярко освещали портрет на стене. Красивая женщина на нём задумчиво смотрела — но не на зрителя, а будто за его плечо, куда-то вверх, и её лицо мягко светилось с картины. — Нет. Это не Лиандра. Просто очень похожа. — Это… святилище какое-то? Он, что, поклонялся этой женщине? — А он явно сумасшедший: цветы кругом! Варрик обвёл рукой комнату — действительно: весь пол перед портретом был завален цветами. — Лилии. Смотри, смотри, сколько их!.. Некоторые из них были сорваны уже давно, и почерневшие листья издавали запах гнилья. Другие были совсем свежими — и противно похрустывали под их шагами. — Красиво, правда? Неприятный дребезжащий голос заставил их обернуться. Он стоял позади, раскачиваясь из стороны в сторону, будто пьяный. Глубоко запавшие его глаза светились безумной радостью — и лицо судорожно подергивалось. Он то скалился в хищной усмешке, то поджимал дрожащие губы. — Типичный псих, — прошептал Варрик под боком у Хоук. — Ты! — крикнула Мариан. — Где мама? Отвечай! — Я знал, что ты придёшь, — торжественно объявил сумасшедший. — Лиандра звала тебя. — Что ты с ней сделал? Он все так же торжественно, будто распорядитель на балу, кивнул головой, приглашая пройти за собой. — Ты знаешь, что сильнее всего на этом свете? — спросил он по-свойски, словно на дружеских посиделках. Хоук огляделась. Эта комната выглядела бы жилой, если бы не резкий химический запах — и не жуткая тишина. В кресле сидела женщина — спиной, низко опустив покрытую голову, так, что обнажилась шея, прошитая суровыми нитками. — Так знаешь или нет? — повторил безумец, пристально вглядываясь в лицо Хоук. — Хватит болтать, урод! — отчаянно выкрикнула Мариан, хватаясь за эфес меча. Тот будто не слышал её. — Самая сильная вещь на этом свете — он сделал театральную паузу, явно наслаждаясь своими словами — любовь. Он ещё говорил: что-то о лице Создателя и о том невозможном, что ему удалось, как собирал воспоминания по кусочкам, и снова — о любви, но все это было так неважно — Мариан не могла оторвать глаз от медленно встающей из кресла женщины. Тем, что осталось от Лиандры. Она двигалась так, словно только что научилась ходить — рвано, судорожно, неуверенно. Или так, если бы у неё были чужие руки и ноги, похолодев от ужаса, подумала Хоук. Голова, пришитая к шее, подергивалась, словно грозилась вот-вот-вот оторваться; каштановые волосы выглядели точно кукольный парик. Но страшнее всего было то, что это… существо смотрело прямо на Мариан. Узнавая. Умоляя о помощи.

***

Они были слишком сильны. То ли Хоук вела слепая ярость и жажда отомстить и потому её удары были особенно точны, то ли он сам уже выдохся, расслабился настолько, что в какой-то момент ослабил магический барьер, и болт из арбалета гнома вонзился ему в плечо… По крайней мере, его жена с ним — и будет до конца. — Ревка! — хрипло выкрикнул он. Она, покачиваясь, будто заводная кукла, медленно повернулась к нему… Все вокруг стало тошнотворно-реальным, будто с глаз слетела пелена. Это была не Ревка. Ни одна из тех женщин, что отдали свои тела — не Ревка. Он вдруг с безжалостной ясностью увидел кривые швы, учуял слабый запах разложения, пробивавшийся из-за резкого аромата духов. Увидел, как неестественно двигается та, которую он сотворил собственными руками. Он просто сшил куски мертвого тела в ещё одно тело! У него ничего не вышло. Ревка покачивалась, точно игрушечный болванчик, тряся плохо державшейся головой. Он потерял концентрацию, и Хоук подлетела к нему, ударив эфесом в лицо. Он упал, чувствуя, как впиваются в тело острые стрелы. А искусственная Ревка всё кивала ему и ненавидяще смотрела остекленевшими глазами…

***

Когда ублюдок рухнул на пол, Хоук, отбросила в сторону меч и стремглав бросилась к импровизированному алтарю с портретом. Сорвала его со стены — и принялась колотить упавшего острым углом золоченой рамы, выкрикивая ругательства и проклятия. — Знаешь? Что? Сильнее? Всего? Ты! Тварь! Вскоре звуки ударов стали мягкими, и лицо Мариан было забрызгано кровью — но ей было плевать на всё, лишь бы гаду было очень, очень больно. Лишь бы он не потерял сознание, и чувствовал — до самого конца чувствовал, как вколачивается в его тело рама из морёного дерева. — Сдох! Хватит, Мариан! Дохлый он! — А-а! — завопила, срывая голос, Хоук, продолжая лупить уже мертвого Квентина. — Блондинчик! — крикнул Варрик. — Авелин! Андерс понял его бессвязный выкрик, кивнул и, отставив посох в угол, побежал к выходу. Хоук отшвырнула разбитый и залитый кровью портрет и, пытаясь отдышаться, бессильно опустилась на пол. И тут же пронзительно вскрикнула, обернувшись: её плеча коснулась мягкая, непослушная, ледяная рука. Лиандра смотрела своим привычным немного рассеянным взглядом — так же нежно, как раньше. — Спасибо… доченька. Её голос был точно отдалённое эхо в горах — но это была она. — Я будто вернулась в это тело ненадолго. Он хотел держать меня… здесь, как в тюрьме. Но теперь я свободна благодаря тебе, Ма…ри… Голем с лицом Лиандры, не договорив, рухнул на пол — уже не подавая никаких признаков жизни. Хоук, уткнувшись лицом в белый атлас, горько, обреченно разрыдалась.

***

Хоук молча смотрела в пол. Уже битых часа два — не разговаривала, почти не шевелилась. Просто изучала паркет под ногами. Забившаяся в угол постели Мерриль уже без слез, сухо всхлипывала. Все слёзы закончились, когда среди ночи пришла заляпанная кровью Мариан, с ней — мрачный Варрик и скорбно молчащий Андерс, а за ними ввалилась, бряцая доспехами, измученная Авелин. Они кратко рассказали о том, что случилось, осторожно проглядывая на Мариан, а та в бешенстве схватила вазу с лилиями и швырнула ей в огромное зеркало в холле, брызнувшее осколками в разные стороны. Затем появился Гамлен, за ночь будто постаревший ещё на десяток лет — и его причитания вплелись в общий хор голосов. Никто так и не пошёл домой, и они, уставшие, исчерпавшие запас злости и боли, обессилено сидели — кто где, не смотря друг на друга и не разговаривая. Наступало утро — солнечное, по-осеннему чистое и холодное.