Без названия

=2 309 слов Ребенок – радость. Это будущий всадник Рохана. Или же будущая хранительница покоя Рохана. Особенно, если в его жилах течет кровь правителей всадников. Но эта мысль никак не наполняет Эовин восторгом, когда кормилица на все ее переживания по поводу плохого самочувствия, отвечает: - Дитя мое, да ты понесла… Рука женщины, выкормившей ее, лежит на, пока еще, плоском животе княжны. И Эовин видит, как одна эмоция на лице собеседницы сменяется другой. Да тут и удивляться не приходится, она ведь княжна, ей положено отдать себя избранному мужу. А вместо этого она беременна от не пойми кого. Только Эовин знает от кого, а кормилица давит желание спросить, кто тот самоубийца, который испортил родственницу конунга. Потому, что парню грозит даже не изгнание из Эдораса, а казнь. А вы знаете, как казнят роханцы? О, кровавое зрелище, не для слабонервных. Потому, что когда несущие по степи лошади – когда три, а когда и больше, зависит от тяжести преступления приговоренного – разрывают тело на части, не каждый может выдержать. Самой кормилице довелось видеть такое лишь два раза за всю свою долгую жизнь. И приятного в этом было мало. Кормилица поднимает глаза и смотрит на бледное лицо той, кто была ей дочерью, пусть и не по крови. Кроме казни позарившегося на ценность Рохана, наказание ждет, как саму Эовин, так и старуху. Ведь она не досмотрела за ней. Но она уже стара, и смерть лишь облегчение. А вот что будет с девочкой? Эовин отворачивается к окну, всматриваясь в яркие блики солнца на степи. - Не спрашивай, - предупреждает она кормилицу. И сразу же просит: - Помоги мне. Избавиться от ребенка – взять грех на душу. Это общее для каждого народа в Арде. И роханцы не исключение. Эовин просит о том, что никогда не простят ей боги. Потому, что ребенок беззащитен, а она собирается лишить его жизни. Но девушка не взвешивает, не думает, тут просто нет никакого другого варианта. При мысли, что в ней семя Гримы, начинает тошнить. Эовин прижимает пальцы к губам, стараясь утихомирить разбушевавшийся желудок. А у кормилицы испуганный взгляд. Она качает головой. - Эовин, я не могу. - Можешь. Я знаю, что можешь, ты ведь еще и повитуха, ты принимала и Эомера, и меня. И скольких еще. - И именно поэтому я не могу. Девочка моя, так нельзя… Не боятся смерти – одно. Другое – бояться заслуженного наказания перед богами по ту сторону. А ведь у нее своей вины хватает, которую она и искупает. Кормилица мотает головой: - Не могу, девочка моя, Эовин. Не проси. И сама не бери грех на душу, это же ни в чем не повинное дитя. Ни в чем не повинное дитя отравляет все существование Эовин уже сейчас. А что говорить о том, что будет дальше. В картинках, пролетающих в ее голове, самой ужасной был разочарованный взгляд брата. И если Теоден, возможно, простит ее, одарив милостью, то ждать от Эомера этого не приходилось. Эовин хорошо его знала, чтобы понимать – ей не простят продажи своей невинности. Не столько самой невинности, сколько тому, что она досталась Гриме. Эовин могла бы многое рассказать Эомеру о его долгих отлучках, о своем одиночестве. Но это не поможет. И она знает, что линия его губ не смягчится, а глаза не потеплеют. И хнычущая кормилица, продолжающая говорить что-то о грехе, о том, что дети – благословение, что так нельзя, не настраивали Эовин на благостный лад. Могла бы, не трогала бы кормилицу. Но княжна не может бегать к повитухам, просить у них нужные ингредиенты, да и не знает, что нужно делать. И если кормилица не хочет добровольно, значит, придется ей приказать. Эовин расправляет плечи, словно, становится выше. На ее лице холодное выражение, поджатые в ниточку губы и льдинки в голубых глазах. Те самые, которые Эомер любит за цвет летнего роханского неба. Кормилица притихает, понимает, что сейчас что-то будет. Уж слишком княжна становится похожей на свою мать, а та управляла слугами жесткой рукой. - Это и не просьба, это мое повеление. – Эовин склоняется к старухе, говорит приглушенно, чеканя каждое слово: - Избавь меня от ребенка, и быстрее. Она понимает, что кормилица выполнит свой долг перед повелительницей. Но после этого, скорее всего, уйдет. То ли замаливать грехи, то ли бежать от той, кто ранила ее до глубины души. Беда только в том, что Эовин просто не может позволить этому ребенку родится. Потому, что она и без него прогнила вся изнутри, а что будет дальше? Позволить этому продолжаться? Нет… …Грима появляется на пороге покоев поздно ночью: - Красавица моя, - его шепот проникает в развороченную душу Эовин, заставляет задыхаться и отбиваться от его рук. - Пошел вон! – В голосе княжны проступают властные нотки. И Грима удивленно останавливается. Что это? Раньше она отпиралась слишком вяло, поддаваясь его желаниям, его прикосновениям. А сейчас смотрит на него рассерженной кошкой, хотя и глаза голубые. И льдистые. Грима озадачено изучает Эовин. - Что это с тобой? - Пошел вон, я сказала, - переходит на шипение девушка, хватаясь за первую попавшуюся вещь, которой оказывается кувшин. Грима никогда раньше не проявлял такого проворства, как сейчас, когда посудина летит ему в голову. Но разбивается она лишь о закрытую дверь, черепками осыпавшись на пол. А Эовин разражается слезами. …главными достоинствами советника роханского конунга всегда были изворотливый ум и сумасшедшая выживаемость. Но если конники выживали за счет силы, то Грима – за счет хитрости и какой-то цепкой, от того страшной, хватки за жизнь. Так он выкарабкивался из кучи болезней в младенчестве, словно питался от кормящей его матери, которая, кстати, быстро закончила свои дни, почти истаяв. Так он выживал и в юношестве, бродя от деревни к деревне, от поселения к поселению, так как в родных краях никому не был нужен. Никто в Рохане и понятия не имеет, как и откуда прибился к Теодену этот щуплый мужчина, с вечно сальными волосами и водянистыми глазами. А Грима никому и не рассказывает. Да он и сам уже позабыл то, откуда был выходцем. Лишь в самой глубине души таится память о том, как на самом деле сладка месть за свои обиды. Особенно, когда сам уже ничего не боишься. Грима уже несколько дней наблюдает за Эовин, вдруг начавшей запирать свои покои на щеколду. Каждую ночь он шкребется под дверью, но она его не пускает. И ему кажется, что из-за деревянной преграды доносятся девичьи всхлипы. Княжна оказывается весьма предусмотрительной, сейчас она проводит время в обществе то одной, то другой из своих девушек, либо с конунгом, но никогда одна. Словно стремится как-то отгородиться от притязаний Гримы. И ему это совершенно не нравится. А кому по душе, когда добыча из рук ускользает? Надо что-то делать. Время для решительных действий пришло, и Грима это понимает. В конце концов, обладание Эовин с каждым днем становится все более соблазнительным. Не так, как сейчас – украденные у жизни часы по ночам, да и то княжна на него не смотрела, а теперь и этого нет. А как положено – восседая рядом на троне. Да, у Гримы есть амбиции. У щупленького маленького Гримы амбиции имелись всегда. И они не ограничиваются только Эовин. На пути к престолу стоят наследники. И Эовин… да она и не была наследницей. Теоден отличается богатырским здоровьем, и еще долго может править. Теодред совсем еще мальчика. А Эомер, хоть и шел по линии наследования третьим, но войны и степные дозоры несут неприятные сюрпризы. С Теодредом может случиться, что угодно. И даже тот факт, что Эомер готов за брата жизнь отдать, ничего не меняет. Их трое, до Эовин. План же прост. Медленно избавляться от Теодена. По возможности найти способ избавиться от Теодреда. А Эомер… С ним сложнее. Грима ненавидит роханского маршала. Мало того, что природа наделила его той внешностью, которой Гриме никогда было не иметь. Так еще и взгляды сестры наводят советника на разные мысли, совершенно неприличные, но, в своем роде, правдивые. Грима внимателен, и уже успевает просчитать Эовин. И ее любовь к брату. И то, что брат относится к ней лишь как к несмышленой младшей сестре. Гриме это только на руку. И план медленно, но уверенно, складывается в его голове. Пока в нескольких вариантах, самым простым из которых было бы показать конунгу нечестивость мыслей его племянницы. Но пока Грима не может предугадать реакцию Теодена, приходится ждать. …Грима тенью появляется в коридоре у двери Эовин, заставив старуху вздрогнуть и помянуть всех возможных божественных защитников. Кормилица хмуро смотрит на Гриму. Его она побаивается – впрочем, таких боявшихся полон двор, - но это не означает, что она отступит от цели, чего бы он от нее не хотел. Потому, что воспоминания о проявленной царственности Эовин не идут у нее из головы. - Что несешь? – Грима кивает на кувшин и принюхивается. Но крышку плотно закрывает горлышко, не пропуская ничего. - Тебе какое дело? - Лучше ответь на вопрос. Кормилица пристально всматривается в Гриму. Тот стоит так, что и без того в плохо освещенном коридоре на его лицо ложатся тени. И она практически не может его разглядеть. Кормилица фыркает, давая понять, что он ей не указ, и делает несколько шагов, стремясь обойти советника. В ее голову не могла даже мысль придти о том, что Грима преследовал конкретные цели. Слежка дает свои результаты. И то, как вдруг старая кормилица начинает себя вести, куда-то ходить, а потом две ночи подряд что-то делать кухне – варить и сцеживать – не остается незамеченным им. Он делает шаг в сторону, перекрывая путь кормилице. - Убогий, уйди с дороги, - устало требует старуха, - не то пойду за палкой. Ирония момента и правда заключается в том, что кормилица, хоть и находясь в почтенном возрасте, покрупнее Гримы. И вполне может его поколотить палкой. Она даже успевает пожалеть, что не взяла ее с собой, когда убогий просто взмахивает рукой и выбивает кувшин из ее рук. По коридору плывет горьковатый запах настоянного отвара, залившего пол. …ей снится голубое небо. Прозрачное, чистое, с белыми облаками то тут, то там. А на горизонте белоснежные шапки гор. Лошадь под ней идет мягко, не сбиваясь с шага. А рядом Эомер. Он смотрит на нее с улыбкой и смеется каждый раз, когда непослушные пряди волос выбиваются из косы, а ветер бросает их в лицо. И она с раздражением пытается их сдуть. Эовин не слышит возни за дверью. Но ощущение безопасности, окутывавшее ее с минуту назад, ощущения близости и тепла брата, тянущего к ее руке свою руку, когда вот-вот соприкоснуться кончики пальцев, безвозвратно уходит. Куда? Эовин садится на кровати, с тоской видит деревянные стены, полотнища великих битв, которые она сама вышивала. И прислушивается. Что-то происходит. Княжна проворно открывает щеколду, но не произносит ни звука, как Грима вталкивает ее с порога обратно. В любой другой ситуации Эовин могла бы и оттолкнуть советника, но в нос бьет странный запах, а краем глаза ей удается увидеть какую-то лужу на полу, а под стенкой бесформенную груду… тело? - Ты не посмеешь избавиться от моего ребенка, Эовин, - Грима говорит тихо, но угрожающе. От этого по позвоночнику бежит мелкая дрожь, а в горле пересыхает. Она смотрит на Гриму распахнутыми глазами. Он знает? Но откуда? Хотя какое это имеет значение… - Ты не можешь мне приказывать, - она все-таки его отталкивает от себя, - ты всего лишь безродный оборванец, пришедший в Рохан, которого приютил мой дядя. И ты сейчас отравляешь меня своим семенем! Этого не будет! – Эовин выскальзывает в коридор, стремясь уйти от Гримы и посмотреть, что же там произошло. Но Грима и не пытается ее остановить, позволяя ей самой все видеть. Разлитый отвар… Разбитый кувшин… Лежащая на полу у стены кормилица. Эовин с приглушенным звуком бросается к ней, а подол юбки забрызгивается темными каплями жидкости. - Нет… кормилица… нет! Старуха не отзывается на ее голос, на ее прикосновения. Эовин кажется, что она вообще не дышит. А через несколько минут она понимает, что та, действительно, не дышит. Слезы застилают глаза, против воли. Куда бежать, кого звать на помощь? Что тут произошло? Грима ее убил? Но Грима всего лишь убогий, щупленький, он даже меч в руки не возьмет! Что можно делать теми слабыми руками, кроме как ласкать женщину?! - Что ты сделал? Грима стоит на пороге ее покоев. - Все, чтобы ты себя вела благоразумно, моя красавица. - О нет, ты не победишь! Я все расскажу дяде! - И опозоришь себя? - Мне не страшен позор! Эовин выпрямляется во весь рост, и теперь уже Грима с некоторым удивлением ощущает царственность девушки, она выглядит выше, холоднее, великолепнее, в коридоре даже становится светлее. Она и правда не боится позора, перенесет его с высоко поднятой головой, пожертвует любовью своих родичей, лишь бы восторжествовала справедливость. И кто знает, может, Теоден ей поверит? И весь план Гримы рухнет? - А потеря брата? – Мягко интересуется он. И с удовольствием наблюдает, как девушка поникает, отступает от него на шаг, но он ловит ее за локоть. Как же, оказывается, просто ею управлять в такие минуты. Достаточно просто вспомнить Эомера. Если бы Грима так не брезговал произносить имя полководца, он бы давно избрал его способом шантажа строптивицы. - Ты ничего ему не сделаешь. - Да? – Грима выразительно покосился на мертвую кормилицу. - Она всего лишь женщина, - Эовин каждое слово выплевывает ему в лицо, пропитывая их ненавистью. – А он роханский рыцарь! - Моя красавица, - губы Гримы проходятся по щеке Эовин к ее шее, он вдыхает ее аромат, чувствует, как ее начинает бить истеричная дрожь, - если ты избавишься от ребенка, я уничтожу твоего брата. И пусть он будет роханским рыцарем, полководцем, и кем-то еще – он расплатится за твою неразумность. Он неприкосновенен, пока жив мой ребенок в тебе, Эовин. Эовин хочется закричать, что он все лжет. Что ему не победить Эомера, не сломать ее саму, но… …его слова режут ее изнутри. Потому, что Грима сейчас абсолютно честен. Она понимает это каким-то потусторонним чувством. Понимает, что он будет мстить, заставить отвечать брата за ее глупость. А ладонь Гримы ложится ей на живот, и ее начинает тошнить. От слез уже все плывет перед глазами, и все, что она хочет, чтобы ее оставили в покое. - Ты хочешь смерти Эомера? Эовин всхлипывает, мотая головой. - Я не слышу, моя красавица. - Нет… …Эовин надеется, что горячка, в которой она металась несколько последующих дней, спасет ее от приплода, а Эомера от меча, незримо нависшего над его головой. Но некоторые вещи понимают только женщины. И Эовин, приходя в себя, будучи слабой, как кошка, осознает, что ее тело выносливее, чем того хотелось бы. И яд Гримы все так же отравляет ее изнутри.