Без названия

=1 918 слов Каждый раз, когда Эомер возвращается из похода, первым делом он отчитывается конунгу, вторым – идет в баню. Походы и войны – грязное дело. Летом - ветер, пыль, палящее степное солнце, конский пот, собственный пот; зимой – почти все то же самое, разве что пыль успешно заменяется грязью, а жара - морозом. И всегда кровь. Эовин уже давно свыклась с этим запахом, плотно въевшимся в Эомера, в его кожу, одежды, волосы. Она всегда знает, когда он вернется. Бывает, просыпается утром и знает – вот сегодня Эомер приедет. И приказывает с утра держать баню натопленной, чтобы все было готово и ему не пришлось ждать. Не раз Эовин видела выражение брезгливости, которое проступает на его красивом, породистом лице, когда он принюхивается к себе, находясь в тронном зале. На просторах Рохана ничего не ощущается, перебиваясь запахами свободы, открытого пространства, азарта погони. В замкнутом пространстве Эдораса чувствуешь все. Эовин ждет Эомера с самого утра. С самого рассвета стоит на крыльце Золотого чертога, накинув на плечи плащ, подбитый мехом. Ветер без устали играет длинными прядями, и она быстро заплетает их в две косы, вплетая голубые ленты. И снова ждет, не позволяя никому ее отвлечь. Это еще и способ избежать Гримы, который не смеет прикасаться к княжне на глазах у подданных. Лишь на закате, в алых лучах заходящего за горизонт солнца, на бурой зимней земле – снег лежал еще вчера – проступают черные точки, движущиеся к чертогу. Кровь гулко стучит в висках, кажется, все тело напрягается от болезненного ожидания. Эовин еще не знает, все ли хорошо, все ли живы, хотя уверена, что с братом ничего не случилось. Чувствует. Пальцами сжимает меховые края плаща, ловя последние отблески солнца, на смену которым приходят короткие сумерки. К тому моменту, когда опускается иссиня-черная ночь, с заунывными бесконечными ветрами, от которых в чертоге полотнища гобеленов телепаются на сквозняке, а повсюду загораются костры и факелы, Эомер в сопровождении своих людей въезжает во двор. Эомер… …он не может разглядеть Эовин, но и так знает – это она. Стоит на краю крыльца, высматривает его. И невольно на душе становится светлее, а раненое плечо перестает ныть. Эовин для него – свет сторожевого костра. Она манит его, освещая путь домой. И снится по ночам. - А вот и наша путеводная звезда, - кивает Теодред, широко улыбается, когда они приближаются к воротам. – Ждет, - в голосе сына конунга ощущается братское тепло. Он любит единственную женщину их семьи. От всей души и со всей нежностью. Иногда ему кажется, что Эомер слишком жесткий с Эовин. – Брат, ты хоть бы радость изобразил. - Я рад, - отбрыкивается Эомер, - но у нас еще дела до того, как я встречусь с постелью и стану безоговорочно счастлив. Теодред смеется: - Да-да, могу поспорить, что ты еще и не сам будешь в той постели. – Эомер морщится с легкой брезгливостью. Ни одна из женщин, которых он использовал для своих мужских потребностей, не делила с ним ложе. И не будет. Потому, что оно предназначено для той, кому он даст клятву верности, если, конечно, доживет до этого момента. - Мы все истосковались по сильным девичьим телам! Всадники вразнобой поддержали молодого полководца. Кое-кто уже успел заметить среди встречающих любимых жен, невест, детей. Им до отдыха было ближе, чем Эомеру с Теодредом. Один за другим они отъезжали к своим домам, и к чертогам подъедут уже единицы. - Эомер, сделай лицо попроще. Маршал смотрит на брата. Он не сомневается, что тот достаточно опытен, чтобы не понимать все то, что происходит на границах Рохана. Не понимать беды, которую несут полчища орков. И веселиться ему не хочется, а лучик счастья, подаренный образом сестры, уже померк, уступая место привычной угрюмости. Не с чего им радоваться. - Может быть, после аудиенции у твоего отца, - отмахивается Эомер. Короткое пересечение взглядов с Эовин, быстрый обмен кивками, и он уходит к конунгу. А сестра оборачивается, чтобы заняться своими делами. И встречается с внимательным взглядом блеклых голубых глаз. Грима стоит на самом пороге и смотрит на девушку. Эовин вздрагивает, но совсем не от порыва ветра, который теребит знамя Эорлингов, и отводит взгляд в сторону. Почему-то ей кажется, что от пристального, проникающего в душу взгляда дядиного советника не укрывается та любовь, с которой принцесса смотрит на старшего брата. У Эовин в горле пересыхает. Эти мысли… они еще хуже, чем то, что она делает по ночам с Гримой. Хотя правильнее сказать, что делает с ней, с ее телом он. Но мысли об Эомере будто подтверждают растущую гниль внутри нее. Ей положено быть целомудренной, но что говорить о девушке, которая выгибается под ласками не мужа, и представляет на его месте родного брата? …Эовин перехватывает служанку у самой бани. Свежая одежда для Эомера, завернутое в бумагу дегтярное мыло, шовные принадлежности. - Ранен? - Да, моя госпожа, просил заштопать. Служанка опускает голову. Ей хочется пойти дальше. Она чуть старше госпожи, служит в чертоге около года. И была безмерно счастлива, когда господин позвал ее в первый раз. Эовин забирает у девушки вещи: - Иди. Я сама. На лице служанки отчетливо проступает сожаление. Это странное гложущее чувство внутри, когда ты не имеешь никакого права вмешиваться в чужие отношения. Но Эовин неприятно думать о другой в объятиях брата. Правильно ли это? Особенно, учитывая, что сама она отнюдь не невинна. Сладкое чувство наслаждения, мешающееся с отвращением. От него Эовин кажется, что она больна проказой. Испорченность проникает во все клеточки ее тела, в каждый уголок ее мыслей и души. …помещение бани заполнено паром, но Эовин отчетливо видит фигуру Эомера. Он уже без рубахи, длинные волосы прилипли к коже. Мужчина оборачивается на звук шагов. И в первый момент на его красивом лице отражается разочарование, от которого в груди Эовин разливается боль. - А, это ты… я ждал служанку. - Я тебя расстроила? – Эовин спрашивает с легким вызовом. Всегда было непонятно, почему мужчинам можно иметь отношения на стороне, до женитьбы, а женщинам – нет. И Эомер не особо-то скрывается, а ей даже посмотреть на мужчин нельзя. Не то, что бы она смотрела, но сам факт. - Ты можешь со мной спорить, а можешь позволить помочь. Никто лучше меня не справляется здесь с иголкой, - спокойно сообщает Эовин, она продолжает стоять на пороге с его одеждой в руках. Он мужчина, он главенствует в семье, он может приказать ей уйти, и она не будет нарушать приказ. Но пока он не ответил, Эовин ждет. Эомер отмахивается: - Ладно. По большому счету ему все равно, кто будет возиться с его царапиной. В какой-то степени сестра предпочтительнее, она делает это намного аккуратнее и умеет снимать боль. Или прикосновения у нее такие? Эомер не стесняется собственной наготы, снимает штаны и не спешит забраться в чан с водой. Тело устало от одежды, доспехов, пусть и легких, от бесконечной гонки и спанья под звездами на голой земле. Оно просит ласки, облегчения, прикосновения. Но есть что-то, необъяснимо приятное, в напряжении последних минут, когда вот-вот расслабишься. Он не сразу улавливает тишину и оборачивается. Эовин… он видел такой взгляд. Обычно так на него смотрят другие женщины, которых он интересует, как мужчина. Чуть приоткрытые губы, поблескивающие глаза, расширившиеся зрачки. И румянец во всю щеку. Дивная догадка формируется в голове роханца, от удивления Эомер даже не может одернуть сестру. Сны… они бывали разными. Но один – он был странный. В нем была Эовин. Не такая, какой привык ее видеть Эомер. Более соблазнительная. Более взрослая. В Эовин нет ни капли наигранности. Естественная, простая, но породистая. Девочка. И эти сны смущали Эомера. А взгляд, которым на него сейчас смотрит Эовин, принадлежит не девочке, а молодой женщине. - Эовин. Она смаргивает дивное видение. Засмотрелась и не заметила. …Не могла отвести так просто глаза от молодого, подтянутого тела. От того, как под блестящей от пота и пара загорелой коже, играют мускулы. И без тени стеснения, завороженная Эовин опускала глаза ниже, к узким бедрам. Она следила за каждым движение брата, чувствовала, как пересыхает во рту, а тело охватывает жар. Совсем не от пара. Ей чудилось, что Эомер берет ее за руку, привлекает к себе и… - А? Да, сейчас. Ты, - краска заливает ее лицо, и девушка смущенно кивает на лохань с водой, - садись. Эомер отворачивается. Да, сесть в воду ему точно не помешает, чем меньше Эовин увидит сейчас, тем лучше для нее. Эрекция не была чем-то неожиданным, но вполне закономерной. И Эомер забирается в лохань, расслабленно откидываясь назад. Тело благостно ноет от воды, от ворсистой намыленной ткани с запахом каких-то степных трав, которой Эовин проводит по его коже, стирая грязь. Он практически вызывает у нее благоговение. Главное не думать о том, что видела краем глаза. Не представлять его поцелуи. Не желать его, чтобы он был на месте Гримы. Но это самое трудное. Эовин поднимает голову, встречаясь с глазами Эомера. Переключается снова на свое занятие, аккуратно очищает рану на плече, чтобы потом ее зашить. Смущенно улыбается и спрашивает: - Что ты видел на просторах Рохана? Обычный ее вопрос. Эомер слабо улыбается в ответ. Он не расскажет ей всего, хотя бы потому, что не хочет пугать. Но в ее голове все еще живут романтические бредни о свободе в степи, о вольности ветров, о сильном коне под тобой. И опровергнуть их – жестоко. Рано или поздно придется, но пока Эомер не хочет ей рассказывать, что помимо манящей красоты Рохана, есть еще то, что несет в себе угрозу. Хотя, на самом деле, сам маршал никогда не променяет это на чертоги Эдораса. И как хорошо, что есть, кому править. Он задумчиво заправляется выбившуюся из косы прядку волос Эовин. - Ты же знаешь, бескрайняя степь. Всего лишь. Эовин качает головой: - Ты привык. А я все время сижу в четырех деревянных стенах чертога. Эомер пристально смотрит на сестру, среагировав на жалостливые нотки в ее голосе. Он всегда знал, как рвется она на свободу. Но условности были везде. А для нее – даже больше, чем для кого бы то ни было. Эомер ласково гладит девушку по щеке, наслаждаясь ее шелковистой кожей. Он любит сестру, больше всего на свете. Да, у него есть еще дядя и брат. Но сестра всегда остается роднее и ближе всех. Эомер прослеживает кончиками пальцев знакомые черты, пока не добирается до губ. Но почти сразу же приходит в себя и отдергивает руку. - Ты еще маленькая и не понимаешь своей ценности, Эовин. – Он откидывает голову и закрывает глаза, не замечая то, в каком состоянии находится сестра. Эовин боится шевельнуться. От этой простой ласки, которая на самом деле ничего не значит, позвоночник узлом заворачивается. А вот расстояние между ними мучительно больно отзывается во всем теле. И на глаза едва не слезы наворачиваются от бессильного понимания, что она хочет чего-то запредельного. Это даже хорошо, что Эомер ее не видит. Эовин смаргивает слезы с ресниц, опускает глаза и продолжает вести мочалкой по телу брата, не замечая, как спускает руку по груди ниже и ниже. На живот, уже за кромкой воды. Или же надеется, что он позволит? Запреты рушатся. Они не выдерживают напора растущего в Эовин желания. И все, что ее останавливает – недовольство Эомера. Но Эовин уже не та смущенная девица, какой считают ее окружающие. Все изменилось под влиянием Гримы. И мужское тело вызывает теперь не стыдливый трепет, а желание владеть им. Потому, что не только мужчина может владеть женщиной. Эовин была хорошей ученицей. А Грима, несмотря на свою отталкивающую внешность, был искушен в сексуальных утехах, которым обучал и княжну. От возбуждения колет в кончиках пальцев. И по спине бежит дрожь. Эовин судорожно вдыхает и облизывает губы, но ее руку накрывает большая ладонь Эомера, и она замирает. - Давай ты меня зашьешь, а дальше я сам. Искушенность хоть и была в Эовин, но она так и не уловила, как сел голос брата, как напряглось его тело. Если бы его глаза были открыты, то она могла бы увидеть, как они потемнели. И Эомер мысленно мог только ругаться. Именно поэтому он предпочитал служанок в банях, а не сестру. Потому, что служанку можно было просто подмять под себя для разрядки. Но не Эовин… - Да, конечно…