Отголоски прекрасного

Журналисты никогда не спрашивают его о прошлом. Проходит целых два года, прежде чем до него доходит, что их, должно быть, ограничивают те же обязательства, что и ему велят держать рот на замке. Они никогда не спрашивают о его прошлом, не упоминают о нем, не подразумевают, что Нил был в чем-то замешан. Но иногда, когда им кажется, что он отдает им себя не полностью, они любят напоминать ему о нем. Этим мафиозные семейства и спортивные медиа удивительно похожи: они знают все и обо всех и они не прочь замарать руки. “Натаниэль!” — он слышит это имя среди выкриков “Нил” или “Джостен”, оно выделяется, как волк среди овец, — тихое и смертельно опасное. Только инстинктивная реакция его тела на это слово (он знает, что надо пригнуться и быть готовым увернуться, когда начнут летать пули, знает, что нужно перенести вес тела на пятки, когда на него нападут с ножом, и знает, что двигаться нужно вместе с ударом, а не против него. Он слышит это имя, и его тело готово ко всему: группируется, готовится бежать и отклоняться от удара) позволяет ему расслышать его в этом гомоне. Но мафию и медиа объединяет еще одна вещь — ни того, ни другого Нил не боится. Мужчина, назвавший его не тем именем, направляет на его лицо камеру, готовый поймать реакцию спортсмена на пленку. Он, кажется, не осознает своей ошибки, даже когда Нил поднимает руку, призывая всех остальных журналистов в комнате к тишине, и подходит к нему, сверкая улыбкой Натаниэля на своем лице. Объектив камеры опускается на пару сантиметров, держащая рука как-то вдруг слабеет, возможно, до журналиста наконец доходит. — Улыбнись в камеру, Нейт! Элли обнимает его за плечи и слишком близко прижимается щекой, притягивая его к себе. Она впивается ногтями ему в бок, запустив руку под его джерси. Сверкает вспышка, и Нил отталкивает ее от себя, в основном потому что ему не нравится, что уже через час-два какой-нибудь очередной сайт под микроскопом начнет снова препарировать их отношения на глазах у всей Америки. — Пошла на хуй, Рози, — огрызается он в ответ. Звучит как “спасибо”.

***

Воронам не позволяли заводить клички. Это было первое, что она заметила, а вовсе не искусственное освещение Гнезда, выкрашенного толстым слоем черной матовой краски. Ее соседка по комнате, второгодка-защитница из запасного состава, откликалась на Бриттани, хотя ее сестра звала ее Брит. А потом Кассандра из соседней комнаты записала свой номер в телефон Элли как “Кэсси Б”, но вздрогнула, стоило той прочитать ее имя вслух. Даже Гарольд, обладатель самого неудачного имени среди них всех, не отзывался на Джоша, как его звали друзья на фейсбуке. Поэтому теперь она тоже была Розели, впервые с тех пор, как ей исполнилось семь лет, и, как бы она ни ненавидела это имя (больше, чем назвавшего ее так отца, но оба они были слишком связаны в ее голове, чтобы разделить эту ненависть), это была малая плата за возможность играть за лучшую команду в Америке. (Не прошло и нескольких дней, когда она выяснила, что ценой было не имя, это был лишь вступительный взнос за право играть в этой игре. Настоящей ценой была боль, и она заплатила ее сполна.)

***

К тому времени, как Розели училась на пятом курсе, она сыграла семь тысяч триста восемьдесят минут — ровно целый сезон. Не сказать, чтобы она плохо играла, — она была достаточно хороша, чтобы привлечь к себе внимание Воронов в средней школе, чтобы они предложили ей стипендию и спонсировали перелет в американский университет. Просто она играла за нападающую, и два с половиной года она провела на скамейке, болея за Рико и Кевина без малейшей надежды когда-либо выйти на поле. Потом с Кевином произошел его несчастный случай и он свалил не куда-нибудь, а в Южную Каролину, и сразу после этого Рико слегка сошел с ума. (Никто из них не хотел признавать, что на самом деле ситуация с Рико только ухудшилась. Если Рико и был психом, то и все они, ведь следовали за ним.) После этого Розели делила игровое время со вторым нападающим из запасного состава и набрала целый сезон игрового времени всего за два года. Ко Дню благодарения перед выпускным она уже подписывала контракт с профессиональной командой. На Рождество она встретила Натаниэля. Им велели звать его Натаниэлем, или Веснински — на поле — хотя все узнавали Нила Джостена из Лис, а “Веснински” было чертовски сложно кричать во время игры. Вороны не позволяли кличек и псевдонимов — и ошибок. В первый же раз когда кто-то из них назвал его Джостеном, вся команда отрабатывала короткометражку на скорость, пока всех их до последнего не стошнило. Второго раза не было, в итоге им было проще никак его не называть. В конце концов, игнорировать они умели профессионально. На двенадцатый день из шестнадцати, которые он с ними в итоге провел, Натаниэль попал Розели ракеткой в живот, от чего она немедленно упала на колени, пытаясь сделать хоть один вздох и борясь с приступом тошноты. В отместку она оставила отпечаток бутсы у него на животе.

***

Через шесть с половиной лет Элли (никто не называл ее Розели с тех пор, как она выпустилась из университета. Они проиграли сезон, потеряли своего лидера, и слегка сошли с ума — и они определенно перестали общаться друг с другом после выпускного. Единственные, кого она видит из знакомых со времен Гнезда, — это ее тренер и два игрока из запаса, чьи имена она не потрудилась запомнить в первый раз, на год ее старше.) входит в раздевалку и сразу практически выходит обратно. — Джонс, — на Ниле тренировочное джерси с надписью “ДЖОСТЕН” золотыми буквами, и он не здоровается и даже не улыбается ей, но он также не называет ее Розели. Это не очень успокаивает. — Веснински. Она видит, как напрягается спина Эндрю, как белеют его сжатые кулаки, и она знает о соперничестве, которое привело их сюда. Она не верит ни единому слову: она была на том банкете, и она знает, что именно привело Нила в Эвермор несколько лет назад. Когда Нил смеется над ней, его смех звучит пусто и холодно, но успокаивающе, как будто они вернулись в матово-черную вселенную Воронов. Минимум четыре раза в неделю Элли мучают кошмары, а ее три сломанных ребра так и не зажили окончательно. Она не разговаривала с семьей со своего семнадцатилетия и не знает, как начать. Она избегает вспоминать пять лет своей жизни и никогда не обсуждала это ни с кем, потому что рядом нет ни одного человека, которому за это не платят. Иногда она не может заснуть ночью и думает, все ли они живут таким образом или только она не может справиться с воспоминаниями. Нил прекращает смеяться и смотрит на нее так же, как смотрел перед тем, как протаранить ее живот ручкой ракетки — будто, может, он сейчас и сдохнет, но с превеликим удовольствием убьет ее первой. — А ты позволила себе расслабиться, Рози. Эти слова — вызов и предложение перемирия в одном идеальном “пошел на хуй” в сторону их воспоминаниям о Гнезде, и она не может сдержать улыбки. — Не вынуждай меня снова надрать тебе задницу, Нейт.

***

— Улыбнись камере, Нейт! Элли все видит. Тело Нила расслабляется — как когда он знает, что его вот-вот ударят. Его лицо напрягается — так он готовится ударить первым. Она хватает нападающего прежде, чем он успевает сделать еще один шаг. Худшее, что он может с ней сделать, все равно далеко от того, что она пережила в своей жизни. Воспользовавшись мгновением рассинхрона между его мозгом и телом, она легко притягивает его для как бы случайного объятия. Она запускает руку ему под рубашку, вдавливая полумесяцы ногтей рядом со шрамами на боку. Щелкает камера, и момент проходит. Это могут только они: узнать ту тьму, вызванную подземным стадионом, на котором вечно царит полночь, и напомнить, что они спаслись оттуда. Обычно это Нил находит ее в подсобке после проигрыша, когда ее трясет от слабости, и ему приходится вытаскивать ее оттуда слишком крепкой хваткой и словами: “Соберись к чертям собачьим, Рози”. Но иногда это касается и его: отсутствующее выражение глаз, зловещая улыбка на лице. Большую часть времени в таком состоянии с ним разбирается Эндрю, но иногда — иногда и она. “Улыбнись камере, Нейт”, — и она напоминает ему, где они находятся и кем он не является. — Пошла на хуй, Рози.