Отголоски прекрасного

Мама Кларка ушла, когда ему было шесть лет. Он немного помнит ее, помнит, что у нее были каштановые волосы и голубые глаза, и она всегда носила розовый фартук, когда готовила ужин, а зеленый — когда делала блинчики. Он помнит, что ее лучшим другом был тихий мужчина с большой бородой, который всегда ерошил ему волосы, когда приходил в гости. Он помнит, что у парадного входа они выращивали подсолнухи или, может, желтые нарциссы. В основном он помнит, как Джуниор проснулся в свой десятый день рождения и нашел пустую кухню и извинения, накарябанные на открытке.

***

Кларку — Брайану, потому что он не был “Кларком” до тех пор, как не уехал из родного штата и не стал единственным Кларком в округе — было шесть, Хантеру восемь, а Джуниору исполнилось десять, и неожиданно троих мальчиков должен был воспитывать одинокий отец, который вообще не знал, что делать с детьми. Скорее он не не знал, что делать с детьми, сколько не знал, как браться за все, касающееся детей. Билл Кларк никогда так и не научился готовить, потому что из дома своей матери он сразу переехал в новый дом жить вместе со своей женой. Он не знал, что значат все эти кнопки на стиральной машине и сушке, он определенно не догадывался, как складывать одежду или кому принадлежат все эти носки. Он понятия не имел о большей части вещей, связанных с детьми, кроме того, как из них нужно делать настоящих мужчин, похожих на него. А все остальное? Ну, это было женской работой. — Раньше, — рассказывал он трем мальчикам — молодым мужчинам, как он их называл, потому что молодыми мужчинами должны быть сильными, выносливыми, храбрыми и перестать плакать по ночам, зовя мать, которая их бросила. Они сидели за столом и уже двадцать минут ждали, когда приготовится паста, только он не до конца был уверен, сколько ей еще потребуется времени. — Раньше у мужчины были люди, которые все это за него делали. До войны. В Ранберне, штат Алабама, была только одна война. — Сейчас это запрещено, — со злостью объяснял им отец, открывал консервированный сырный соус и неровно поливал им слипшиеся в комки макароны на тарелках. Тарелки были бумажными, потому что в тот единственный раз, когда он попытался запустить посудомоечную машину, он залил всю кухню мыльной водой, повторных попыток с тех пор не предпринималось. — В любом случае я бы не хотел держать кого-нибудь из подобных людей в моем доме, — продолжал он, и Хантер с Джуниором кивали, как будто понимали, о чем хоть идет речь.

***

Брайан узнал, о чем они говорили, когда в следующий раз на заправке за ними пристроился минивэн с семьей черных. — Раньше, — сказал отец молодым мужчинам, теснящимся в кузове его пикапа, — у подобных типчиков была отдельная бензоколонка. — А что произошло? — спросил Брайан, потому что он знал про войну и знал, что отец в ней не участвовал, ведь это было слишком давно. Что были Мы, и Они, и Подобные типчики, и в школе они о таком не разговаривали. Его отец злобно посмотрел на него через зеркало заднего вида. — Либеральные коммунисты.

***

Брайан выучил футбольные правила, как только научился сидеть, а как только пошел — действительно начал играть. Потом в средней школе он научился играть в экси.

***

Ему было двенадцать в первый раз, когда он услышал, чтобы кто-то сказал “слово на букву “н” вместо, ну знаете, самого слова на букву “н”. Это сказала директриса, когда отстранила его от учебы на неделю. — В нашей школе мы подобного не допускаем, — голос ее звенел, как бьющиеся о стену тарелки. Он хотел спросить, почему его поведение считалось недопустимым и в тот же момент его не допускали до занятий, но он не хотел, чтобы домой пришла еще одна записка, в которой его бы назвали выпендрежником. — Мы с твоим отцом обсудим твое поведение, когда он придет, чтобы забрать тебя из школы. Ничего путного из этого разговора не вышло. Брайан был точной копией своего отца.

***

— Папа, — Брайану было уже шестнадцать, единственный из мальчишек Кларков, кто еще жил дома: Джуниор уехал в Монтгомери работать где-то на стройке, что их отец называл “хорошей честной работой”, а Хантер перебрался в Бирмингем со свой девушкой после того, как отец застукал их на заднем сиденье пикапа после фейерверков в честь Четвертого июля и пригрозил пристрелить его. — Мистер Лоуренс говорит, что я должен поступить в колледж. — Мистер Лоуренс, — сказал отец и протянул ему банку пива, — ебанный пидор. Неизвестно, было ли это правдой. Мистер Лоуренс не был женат, он носил очки и преподавал английскую литературу. Согласно Кодексу Кларков эти вещи позволялись исключительно женщинам и гомосексуалам. — Ну я все равно не хочу идти в колледж, — Брайан и правда не хотел. Колледж значил больше математики, больше книг и больше учебы. Он ненавидел и ту довольно небольшую учебную нагрузку, какая была у него сейчас. — Тренер считает, что я мог бы играть профессионально. Его отец аж засветился от радости. — С тех пор, как ты начал ходить, моей мечтой было увидеть, как ты играешь за Соколов. — Я не о футболе, пап, — это была часть разговора, которую он тихим шепотом репетировал всю неделю. — Экси. На мгновение ему показалось, что его отец расстроился, но вместо этого тот пожал плечами и отсалютовал ему банкой пива. — Ну, — благословил он его одним тостом, — это, конечно, европейский вид спорта, — еще один признак таких людей, как мистер Лоуренс, — но там, по крайней мере, ты сможешь ломать чужие кости, как настоящий мужчина.

***

Ему нравилось, что Рыцари называли его Кларком — это напоминало ему о доме. Весь город звал их “мальчики Кларка”, они возвращались домой в “старый дом Кларков”, и незнакомцы моментально узнавали его как “младшенького Кларка”. Это было своеобразным титулом. Он был Кларком из Саванны, Джуниор — из Монтгомери, а Хантер — из Бирмингема. А его отец был и навсегда останется из Ранберна.

***

Для него не было странным делить раздевалку с людьми, чья кожа была темнее его. Несмотря на жалобы и нытье отца, со многими подобными ребятами он играл в футбольной команде. И для Кларка это не было такой проблемой, как для его отца, Рэндалл был лучшим тайт-эндом, которого он когда-либо видел, а его мама готовила вкуснее, чем все, кого Кларк знал, и она никогда не была против лишнего рта на своей кухне и всегда была готова для него застелить гостевую кровать. Но ему странно было делить раздевалку с женщинами. — Вы здесь для того, чтобы забрать наше грязное белье? — спросил он одну из девочек в первый день. У нее в руках уже была одна джерси, так что он логично предположил, что она не просто так пришла в гости. По всего одному ее взгляду было понятно, что она хочет врезать ему по яйцам, а затем она и правда ему врезала.

***

После этого первый раз атаковать девочку было легче, потому что это была Джонс. Фантомные боли между ног, которые появлялись у него каждый раз, когда он видел, как она завязывает шнурки ботинок, все никак не проходили, но теперь перспектива ударить девушку его не так стыдила.

***

Странно фанатеть от профессионального игрока в экси, когда ты сам профессиональный игрок в экси, но Кларк был на Луне от счастья, когда оказалось, что они с Джостеном будут играть в одной команде. У него не было его именного свитера, разумеется, в основном потому что носить на себе свитер с именем другого мужика было немножко, ну, по-европейски (он выучил, что, оказывается, нельзя произносить слово на “п”, и на “г” и другое тоже на “г”, которое всегда ему казалось чем-то научным, и иногда Кларк вообще не понимал, как он должен разговаривать, если все, что он говорил, бесило людей), но попросить автограф после игры не было выше его достоинства. Вместо этого Джостен головой бьет его по лицу и впечатывает в стену, ломает ему нос и, наверное, сделал бы куда больше, если бы рефери не оттащили его, как дрессированного медведя. А он всего лишь встал на сторону Джостена против му… Миньярда! Он морщится сквозь боль. Сколько вообще запрещенных слов на свете?

***

Через две недели после того, как Джостен присоединяется к команде, Кларк проходит интенсивный курс обучения тому, как держать свой чертов рот на замке. Он понимает, что иногда запрещенные слова использовать можно, но только если ты говоришь всякую чушь на поле. Не все, разумеется: как только он выучил, что они значат, он решил, что расистские оскорбления — это как-то слишком для него, особенно если принимать во внимание, что он сам не расист (он не расист, объяснил он Джонс, как только его прекратило тошнить и он смог снова начать дышать. Он просто не знал, что девушкам разрешено играть в профессиональных командах.) Но шутки про европейцев использовать можно было, ведь он не мог же просто называть их девочками. Потому что, понимаете, он играл с девушками каждый день. И они охрененно здорово играли. Так вот: прямо перед началом матча называет он другого игрока чертовым словом на “п”, и все, вроде бы, в порядке, только после игры Джостен снова с треском сталкивает их с Кларком лбами, и на этот раз он даже не успел снять шлем. Беккету и Джонс приходится растаскивать их в разные стороны. — Следи за свои чертовым языком, — хладнокровно говорит Нил Кларку, как будто он только что не напал на человека из своей собственной команды, и уходит в душ.

***

Ему стыдно от того, насколько сильно он хочет понравиться Нилу. Поэтому Кларк следит за своим чертовым языком.

***

— Боже мой, — он оглядывает их стол, свой пустой стакан — третий по счету, так что он пока не пьян, но он уже чувствует себя беспомощнее обычного, — оказывается, я из этих самых. — Наверняка, — говорит Эндрю, но не раскрывает свою мысль. Он мало разговаривает, что Кларка вполне устраивает, потому что Нил, Элли и Магда говорят чересчур много, и иногда Кларк хочет предложить Эндрю заняться чем-нибудь вместе, чтобы они оба могли побыть в тишине и спокойствии хоть какое-то время. Он хочет, но не предлагает, потому что более-менее уверен, что Эндрю ненавидит его, типа, реально ненавидит, и не так, как ненавидит кошек или девушек. (И совсем не так, как Эндрю ненавидит Нила.) Элли и Нил обмениваются одним из тех взглядов, остающихся тайной для всех остальных, но не тем, когда все плохо, хотя тогда они тоже знают, на что обращать внимание. Этот взгляд говорит о том, что они договорились не смеяться над ним, хотя очевидно, что им уже смешно. — Этих самых? — в конце концов спрашивает Нил, и у него ужасно получается не смеяться над Кларком. — Ну, из этих самых, — пытается объяснить Кларк снова, потому что называть самого себя типичным козлом-рэднеком из Алабамы кажется ему предательством, а считать себя белым другом, обязательным для их разношерстной компании, потенциально может послужить началом для дискуссии о расовой толерантности. Магда наклоняется, чтобы поцеловать его, а потом незамедлительно щипает оставшееся на щеке красное пятно от помады. — Да, — соглашается она. — Ты именно такой.