Промежуток

Тогда Мирон еще не выгорел. Тогда еще якобы не картонный протест не валялся в пункте сдачи макулатуры. Птица-гром — это душа. Она с легкостью создает шторма и ураганы. Она благоволит авантюристам и хитрецам. У Мирона голубые глаза и упрямо поджатые губы, дерганные движения и максималистская ненависть к окружению. Дима Шокк — упрямый и плохо говорит даже с выданным на первое время переводчиком, но, кажется, понимает — и принимает — каждое слово. Традиция обмена учениками среди дружественных и не очень скрытных школ — достаточно давняя традиция, временами прерывающаяся на целые столетия. Хогвартс, Дурмашртанг, Ивельморни, Кастелобрушу. Мирон с пятого курса Ильвермони, стоит задрав голову и с гордостью поет абсурдный гимн своей школы. Бордово-голубая мантия подвязанная золотым гордиевым узлом, сапоги начищены до блеска. Дима с шестого курса Дурмштранга и на хую вертел кукольный домик под вывеской «Хогвартс». В парадной ярко-алой мантии он выглядел гораздо старше своих лет. Виктор «Витя-Почему-Садист» Гевиксман — слизеринец одного с ними возраста, рассеянный, но каким-то чудом умудряющийся держать всё в своих руках. Говорили, что-то ли у него были коварно-слизеринские планы на всех переведенных учеников, то ли он, все-таки, в душе был таким же чистым хаффплафовцев, каковым и выглядел. Не лицо литературного кружка этого потока: несмотря на всю свою активность, он просто оставался в тени, как и полагается порядочному слизеринцу, оставляя привлечение внимания на более юных. Он-то и первым начал приводить учеников по обмену в кружок. Там-то и встретились Мирон с Димой. Писать стихи на чужом языке сложно, читать их — с ужасным акцентом — еще сложнее, но очень занимательно. У Мирона слишком развито чувство справедливости, птица-гром — это душа, но будь он учеником Хогвартса, его бы без вопросов взяли в гриффиндор. Слабоумие и отвага — иначе назвать его действия нельзя. Сперва он лезет на рожон и тянет за собой Шокка, а дальше — наоборот, стоит только Мифу попуститься, как новые беды притягивает к себе Дима. Было очевидно, что кончится это плохо. Было очевидно, что магическая — даже не дуэль, а потасовка семь на два — у запретного леса закончится кошмарно. Было неожиданно, что кто-то может додуматься использовать смертельно-опасное заклятие во время школьной драки. Всё закончилось бы печально, если бы не мадам Уайнскотт. Обычно бледные щеки Мирона горят нездоровым румянцем, глубокие раны на груди заживают прямо на глазах — но все равно слишком медленно, если судить по охам целительниц. Шокк — со сломанным носом, ведь в итоге магическая «дуэль» начала переходить в маггловскую —, смотрит тупо, как баран, на бегающих туда-сюда целителей и преподавателей. Шокк — в помятой мантии, растрепанный и в запекшейся крови —, кажется, впервые осознал, насколько за эти полтора года он оказался привязан к Мирону. Шокк — с разбитыми костяшками и сломанной отцовской палочкой —, без промедления готов запустить «аваду» в тех блядей, которые чуть не унесли жизнь его лучшего друга. Происшествие удалось замять. На груди остались тонкие белесые шрамы, которые вскоре должны будут окончательно пропасть — Шокк водит по ним пальцами и думает, что они-то не забудут. Мирона бросает из проруби в пламя, он ночами не спит, на занятиях присутствует только номинально — пропадает в библиотеке, завороженный секретом бессмертия; огрызается и не может просто сесть и поговорить ни с Шокком, ни с прочими своими приятелями. Упрямо отказывается, но только слепому не ясно, что его волнует. Он осунулся и в моменты беспокойной дремы напоминает мертвеца. Но большую часть суток его глаза широко распахнуты для изучения древних фолиантов. Умереть, не успев завершить столько дел, будет очень грустно. Мирон связался с Темной магией, — а Дима потакает его безумию, собирает интересующие книги из семейных библиотек, ведь все, что были в Хогвартсе не содержат в себе нужного. Мирону интереснее потрошить кроликов, чем писать стихи, — а Дима не знает, как ему реагировать, но точно знает, что за Мифа порвет пасть любому. Мирон блюет, когда в первый раз высчитывает даже минимальные человеческие жертвы, — а Дима догадывается, что зашифровано в письмах и закрывает глаза. Мирон крепко обнимает его как-то вечером, а после пропадает на долгие годы. Совы не могут найти адресата, зеркало-приемник не отвечает, а у Димы трясутся плечи, то ли от истеричного смеха, то ли от бесслезных рыданий. Он пишет послания, настроение которых меняются от тоскливого скулежа до агрессивного плевания желчью; пишет много и все его мысли возращаются к Мирону уже шестой год. Диме 22, он все еще не отпустил и через вяло поддерживаемые связи узнает, что Миф снова в Хогвартсе. Он срывается с места, долго бьется в запертый камин кабинета директора; смазано целует руку директрисы Макгонагалл и рявкает в полувопросе, где Мир. Директриса приподняв бровь — тактично умолчав о том, что подобные прибытия крайне неуместны и неуважительны — отправила бывшего ученика к нынешнему учителю истории. Раньше Мирон был огнем, ярким и неудержимым, с горящим взглядом и алыми щеками; вечно хмурый, но живой. Сейчас Мирон… Был. Просто был. От него неуловимо несло мертвечиной. Его посветлевшие — но не слепые глаза — не выражали ничего. Ледяные руки были изрисованы смутно знакомыми символами. Марионетка растянула губы в улыбке и распахнула руки, приглашая в объятия, которых Хинтер ждал шесть лет. Дима отшатнулся.