«Никто» под кожей

Огонь гасит одну сигарету, вторую, третью. Сжирает до фильтра, до обожженных равнодушием пальцев. Дым густеет в лучах закатного солнца, в опускающихся на землю сумерках; руки нещадно дрожат, и зажигалка выскальзывает, падая с тихим звоном. Девятая сигарета ломается, крошится в непослушных пальцах, ветер подхватывает остатки и уносит в закат. Вот так и люди – сгорают до фильтра, ломаются и крошатся. А мир подхватывает и уносит. И будто и не было. И будто только приснилось. Почудилось. И воспоминания стираются ластиком. Блядь. – Отличный способ оказаться на соседней койке. Говорят, рак легких – это тоже весело. Тянь не выдерживает – дергается на звуке знакомого голоса, немного ломается, немного крошится, отдаленно чувствует, как пламя касается фильтра. Финиш. Конечная. – Для тебя – все, что захочешь, солнце, – он оборачивается и натягивает на лицо широкую ухмылку, чувствует, как болезненно ноют мышцы лица. Чувствует, как болезненно ноют мышцы сердца. Шань морщится – шутку он явно не оценил. – Хватит, Хэ. Хватит разыгрывать хренову драму. Ты переступишь и пойдешь дальше, мы друг другу никто. Съебись отсюда. «Никто». Слово пульсирует в диафрагме, бьется о ребра в мазохистском желании сделать еще больнее. Никто – это приговор, и проклятье, и истина. И, возможно, благословение. Должно быть ебаным благословением. Небо раскрашено кровавыми оттенками алого, подсвечено болезненным, утихающим желтым и медленно прячется за пеленой черного и темно-синего. Тянь прячет текущий по венам свинец за ухмылкой, только пальцы все равно сжимаются – измятая упаковка сигарет падает рядом с зажигалкой. Шань замечает – опять морщится. Уходить надо по-английски – не прощаясь. Именно так Тянь и делает. И не важно, что на самом деле он просто не в состоянии ничего сказать. Мешает застрявшее в горле битое стекло.

***

Дома Тянь гуглит. Гуглит – рак. Гуглит – четвертая стадия. Гуглит – химиотерапия. Гуглит – что делать, если подыхает другой человек, а кажется, что ты сам. Гуглит, гуглит, гуглит гуглитгуглит… Никогда он не думал, что слова на экране могут стать ебаным кошмаром наяву.

***

Тянь не знает, что он здесь делает. В душе не ебет. Он прохаживается вдоль стен, рассматривает потускневшие, истрепанные плакаты с загнутыми уголками. Рассматривает измятые, грязные футболки, грудой сваленные в углу. Рассматривает неуклюже, кособоко нацарапанные на спинке кровати инициалы… Смотрит, впитывает, дышит следами чужой жизни. Пытается насуществоваться чужим незримым присутствием, так, чтобы на годы, чтобы на все оставшиеся гребаные годы. Скрип выводит Тяня из какого-то странного, одуряющего транса, он резко дергается и переводит взгляд на мать Шаня – та смотрит себе под ноги, аккуратно неся две кружки с обжигающим кофе, и ногой пытается придержать открытую дверь. Тянь окончательно приходит в себя – в несколько шагов преодолевает разделяющее их расстояние, забирает свою кружку. Женщина поднимает взгляд – благодарно улыбается. В этой улыбке – усталости на тысячи до предела истощенных, заебанных рабочих в конце тяжелого дня. Горечи на сотни поколений разбитых людей. В груди сворачивается тугой узел и тяжелым камнем оседает на сердце. Кажется. Кажется, у него еще есть сердце. И это блядь. И это пиздец, какое блядьблядьблядь. – Спасибо, что пришел, – опять улыбается она, и Тяню хочется зажмуриться, чтобы не видеть этой улыбки, хочется спрятаться от нее под кроватью, как от монстров в далеком детстве. Только когда ты взрослый, от монстров уже не спрячешься. Когда ты взрослый, монстры чаще всего живут внутри тебя самого. – Не за что, – Тянь всегда умел улыбаться на публику; только в ее взгляде мелькает что-то такое, что он понимает – впервые это умение его подвело. – Я не уверена, что ему нужно… – она прячет взгляд, обхватывает кружку обеими ладонями, совсем не обращая внимания на то, что в ней почти кипяток. – Может, ты лучше знаешь… «Никто», – пульсирует под кожей, по венам свинцом, под ребрами воем. Тяню хочется ударить себя кулаком в грудь, чтобы выбить к хуям это ощущение. Опять старательно натягивает улыбку. Никто ведь не мешает ему пытаться? – Думаю, пригодится бейсбольная бита. Чтобы он мог обороняться от медсестер, когда они окончательно зае… достанут со своими шприцами, – женщина поднимает на него ошарашенный, кажется, даже испуганный взгляд, и Тянь сглатывает. Кажется, он перестарался. Конечно, перестарался. Шутник хренов, Шань бы с удовольствием подарил ему пару-другую переломов за такой охуительный уровень чуткости… Из раздумий Тяня вырывает смех. Громкий и истеричный, надрывный смех, который расходится по сбитому, смолянистому воздуху трещинами. От этого смеха жилы скручивает и в голове начинает свой отсчет счетчик на готовой к взрыву бомбе. Тянь не знает, что делать. Только крепче стискивает собственную кружку с обжигающим кофе и чувствует, как сильно сжаты челюсти. Секунда другая – зубы осыплются крошевом. Он не уверен, что когда-нибудь в своей жизни слышал что-то страшнее, чем этот смех. Но мгновение испаряется, улетучивается, за ним еще одно и еще – смех сменятся рыданиями. Вздох облегчения едва удается удержать. Руки уже вытянуты вперед, чтобы прижать к себе крошечную, съежившуюся и за секунды постаревшую на десяток-другой лет женщину. Чтобы погладить ее по слишком рано начавшим седеть волосам. Чужая боль щиплет в глазах, и Тянь не помнит, когда ему в последний раз было не все равно. «Никто», – мысленно повторяет он раз за разом. И не верит. Никак, блядь, не верит.

***

Он приходит в больницу на следующий день. И на следующий. И на следующий. Скуривает по несколько пачек сигарет за вечер; мучается бессонницей по ночам; ставшим знакомым жестом поглаживает седеющие волосы, когда сильная женщина каждый раз ломается, стоит выйти за порог палаты. За пределы уязвимости Шаня. А еще Тянь слушает. Слушает. Слушает. Пока больше всего желает заткнуть уши ладонями, только бы не слышать. «Нам очень жаль, жаль, жаль жальжаль…» Статично, обыденно, вызубрено и тысячи раз повторено тысячам сломленных до них. Тянь крошится. Кажется, гореть начинает даже фильтр.

***

– Какого черта ты каждый день здесь? – устало спрашивает Шань, такой непривычно, неправильно бледный, с этой дурацкой повязкой на голове, под которой больше нет знакомого огня. Шань избавился от него сам, раньше, чем это сделала бы необратимость. Но – он все такой же ершистый, неприручаемый, огрызающийся и шипящий озлобленным котом. Огонь – все еще там, внутри. Это немного успокаивает. Успокаивало бы лучше, если бы не мысль о том, что однажды этот огонь сожжет все к херам и ничего не оставит. Оставит. Оставит гребаную пустоту там, где был человек. Где был нужен. – Чтобы бесить, конечно. Здесь почти курорт, все принесут-подадут-жопу-подотрут, кто-то должен держать тебя в тонусе. Шань закатывает глаза и хмыкает, а Тянь мысленно щерится, тычет фак гребаной болезни и записывает себе победу. Их на его счету мало, поэтому приходится дорожить каждой случайной, добытой с боем. – Хватит, Хэ, – повторяет в очередной, десятый, сотый, может, миллионный раз, и Тянь уже привычно пропускает начало мимо ушей. – Прекращай этот ебаный цирк. Если думаешь, что мне нужна эта херня – то ты пиздец, как неправ… – продолжение он пропускает так же успешно. – Сейчас мне нужно будет уйти, но это ненадолго, я вернусь через пару часов… – Хэ… – И, может, уломаем медсестру, она отпустит тебя на прогулку. Сегодня отличная погода и ты чувствуешь себя неплохо… – Хэ Тянь!.. – Она молодая, зеленая совсем, немногим старше нас и регулярно стреляет в меня глазками. Не думаю, что это будет сложно… – Посмотри на меня! Тянь поднимает взгляд, иронично вздергивает бровь и спокойно смотрит в знакомые карие глаза, концентрируясь на более темной окантовке радужки, на светлых, отливающих золотом бликах. Здесь тоже – чертов огонь. Хер знает, радоваться этому или проклинать. – Принцесса жаждет внимания? Я и так весь твой, солнце, не обязательно нервничать. Шань стонет и, кажется, очень близок к тому, чтобы начать биться головой о стол – Тянь отвлеченно понимает, что неосознанно напрягся и приготовился броситься вперед. Ну, вдруг чего. У Шаня и без того голова многострадальная. Тяню впервые за долгое время хочется искренне рассмеяться. Этого он, конечно же, себе не позволяет. Не хватало еще очередной истерики, теперь в его исполнении.

***

А ночью ему снится дождь, и хмурое небо, и собственные слишком маленькие, будто детские ладони, и липнувшие к пальцам комья земли, и бездонная пропасть посреди буйной зелени, в которую эту землю нужно бросать… Тянь пятится назад, часто мотает головой и облизывает губы с осевшей на них влагой, слишком соленой для дождевой. Он знает, кто там, в этой пропасти, он хочет позвать ее, докричаться, ведь не может, не может… Но не успевает даже попытаться – на плечо ложится знакомая хрупкая рука с длинными, музыкальными пальцами. Обернувшись, Тянь видит теплую, понимающую улыбку мамы, и всем телом тянется к ней с облегчением, чувствуя, как осыпается тяжесть в груди. – Ну же, милый, – мягко подталкивает она его вперед. – Он ведь, кажется, был твоим другом? Или я ошибаюсь? Но даже если он тебе никто – все равно нужно попрощаться. Тянь чувствует, как ноги наливает свинцом, резко отрывает взгляд от матери и когда оборачивается – оказывается в шаге от пропасти, во тьме которой пылают знакомые рыжие волосы… И в этот момент его вырывает из сна. И в этот момент он вспоминает, что реальность в тысячи раз хуже любого кошмара.

***

Тянь не уверен, что ему когда-нибудь в жизни так сильно хотелось сбежать. Нестись, сломя голову, пока легкие не откажутся принимать кислород, пока не подломятся ноги, пока перед глазами не начнут плыть белые пятна. Бежать, бежать и бежать, чтобы оказаться на другом конце света, или на другом конце реальности, а может, чтобы попросту сдохнуть. Там как получится. И он действительно бежит, но все пути, которые выбирает, приводят к помещению с белыми стенами, к стерильности, к тошнотворному запаху медикаментов. Это – замкнутый круг, это лента Мебиуса, попытайся сменить плоскость, в которой будешь бежать, и все равно окажешься в исходной точке. В точке гребаной необходимости.

***

– Я, блядь, не ребенок, – ворчит Шань, но как-то совсем беззлобно, без огня, будто скорее по привычке, из потребности поддержать хотя бы видимость того, что все по-прежнему. Что стены их гребаной жизни не рушатся по кирпичику, все стремительнее и стремительнее, будто нарастает дремавший до этого ураган. Шань ворочается, пытается улечься поудобнее и не задеть капельницу, которая теперь почти постоянно воткнута в его многострадальные, истыканные-истерзанные иглами вены. Переведя взгляд обратно на книгу, Тянь удерживает желание сглотнуть вязкую слюну, и ком в горле, и проткнуть это горло тем, что окажется под рукой. – Нет, ты именно ребенок. Маленький капризный ублюдок. Заткнись и слушай, – вместо этого безмятежно фыркает он. В ответ Шань только головой качает, облизывает пересохшие бледные – они теперь всегда бледные – губы и откидывается на подушки, на секунду-другую прикрывая глаза. Сил для перепалки ему не хватает. Понимание этого раздирает что-то в клочья внутри Тяня. Он вглядывается в страницу, перед глазами плывет и невозможно разглядеть ни строчки. Смаргивает раз, второй, третий. Паника нарастает, во рту пересыхает, под кожей перекатывается раскаленный песок… а потом к его руке прикасаются худощавые, костлявые пальцы. Вздрогнув, Тянь поднимает взгляд, вглядывается в знакомые карие глаза, проваливается в расширившийся зрачок, в бездну, в безысходность – и выныривает. Пока что он еще способен вынырнуть. Шань на боку, он тянется свободной рукой и между бровей залегла складка, выдающая беспокойство. В такие моменты Тянь думает, что, может, он не зря здесь. Может, он здесь не только ради себя. А может, он эгоистичный мудак, и делает только хуже. Он берет руку Шаня, осторожно, бережно сжимает, трется носом о костяшки, скрытые истончившейся, пергаментной кожей. Шань не возмущается, не вырывает руку, не пытается съездить по лицу. Терпеливо ждет. Тянь укладывает руку обратно на покрывало и возвращается к чтению. Дышать становится чуть легче.

***

«Ремиссия…» «Возможность…» «Шанс…» Слова, слова, слова, которые теперь ничего не значат. Надежда лопается мыльным пузырем, и брызги ее оседают кислотой, которая разъедает кожу и внутренности в кровавую кашу, разъедает кости так, чтобы совсем ничего не осталось. Ни-че-го. Блядское, гулкое ничего. «Слишком поздно». «Нам очень жаль, жаль, жаль жальжаль…» Тянь не помнит, когда он в последний раз плакал. Возможно, лет в пять. Возможно, никогда. Он утыкается носом в невозможно острую, хрупкую ключицу, вдыхает знакомый запах, который все еще там, скрыт под смесью из смрада больницы, и медикаментов, и стерильности, и смерти, смерти, смерти… Футболка под ним быстро становится мокрой, знакомые жилистые пальцы зарываются в волосы и массируют кожу, пока губы задевают мочку уха и в голове оседает успокаивающее «ш-ш-ш». Что-то идет не так. Неправильно. Это не он исчезает, истончается нитью. Это не он – натянутая струна, которая скоро лопнет. Это не ему положено здесь и сейчас разваливаться на куски. Он должен утешать и успокаивать, а не утешаться и успокаиваться чужим благословением. Но в их гребаном мире ничто и никогда не получается так, как нужно, как должно. Хорошие люди уходят. Ублюдки, вроде Тяня, остаются. Так что он эгоистично крадет себе эти мгновения, запоминает каждый вдох, каждое осторожное, заботливое движение. И дышит, дышит, дышит. Пытается надышаться, пока еще может, пока еще есть, кем дышать. Но все когда-нибудь заканчивается, и в конце концов Тянь отстраняется, выправляется, заставляет себя устоять на ватных, отказывающихся повиноваться ногах. – Теперь-то уйдешь? – прилетает ему в спину тихое, ломкое; провальная попытка быть насмешливым и равнодушным. Тянь смотрит на дверь, гипнотизирует ее взглядом. Кто-то внутри орет благим матом и приказывает бежать, бежать, бежать… Но все пути все равно ведут в одну точку. – Нет, – спокойно отвечает, оборачиваясь, и замечает, как одно короткое слово оседает в карих глазах Шаня виной, сожалением. И, кажется, облегчением. Все пути ведут в одну точку. В точку необходимости. Где «никто» давно и прочно забрался под кожу, даже если сам того не желал.

***

Если долго смотреть на мертвеца, в какой-то момент может начать казаться, что он все еще дышит, что грудная клетка все еще вздымается и опадает раз за разом. Тянь заставляет себя дышать в такт этим призрачным вдохам. Он все еще существует. Не обманывается мыслью о том, что когда-нибудь сможет жить, но – существует. Даже если фильтр сгорел и все пути теперь ведут в никуда.