«Tiny Town»

***

Этот городок был маленьким. Ну, не по размеру, нет. Размерами он всех вполне устраивал. Он не был густонаселенным, большую часть территории охватывали леса и обрывы, реки и озера, а населенную составляли небольшие двух-, трехэтажные дома с их жителями. Были еще школы, университеты, супермаркеты, кинотеатры, квест-румы, рестораны и прочее. Но маленьким он все-таки был, и я говорю о мировоззрении его жителей. Маленький городок с маленькими людьми, который, как и его жители, не стремился к развитию. Все шло своим чередом, не меняясь столетиями: люди рождались, учились в школах, поступали в университеты, работали, старели, умирали. Удивительно, но, мне кажется, это был единственный город на планете, из которого нет возможности вырваться. Казалось, если ты родился в Форксе¹ — о тебе никогда не узнает никто, кроме, максимум, твоих соседей. И это очень сильно пугало девушку лет семнадцати, которая впопыхах собирала сумку и параллельно впрыгивала в узкие джинсы. Расхаживая перед окном в полупрозрачном бра, она привлекала внимание прохожих: кто-то одобрительно свистел, кто-то улюлюкал, кто-то осуждающе ворчал. Но сейчас ей было все равно — она боялась опоздать в школу. — Джинджер, — позвала ее мама, когда она уже собиралась выходить. — Ты же помнишь о том, что сегодня тебе нужно закрыть оценку по физике? — Помню, — лаконично ответила Джинджер и, попрощавшись с родительницей, вышла из дома, пока та не успела придумать еще какой-нибудь повод для разговора. На улице шел мелкий неприятный дождь, а зонта у девушки не было — пришлось надевать капюшон. Нет, она, конечно, могла бы вернуться за своим зонтиком, но все было лучше, чем вновь заходить домой. Дом… Дом — это не четыре стены, верно? Дом — это место, где тебя всегда ждут, где тебя любят и где от тебя не ждут каких-то великих свершений из собственной выгоды. И, если я не ошибаюсь, по этим меркам у Джин не было дома. Она появлялась там под вечер, ибо к семнадцати годам растеряла остатки терпения, будучи неспособной более выносить нападки матери. Отец, живущий в Кливленде, крайне редко контактировал с ней, что ее вполне устраивало, а вот мать, которая жила с ней все ее годы жизни, была крайне навязчивой и взрывной женщиной. Хотя, это еще мягко сказано — стоило девушке слегка повысить тон, как на ее теле появлялся синяк, кровоподтек, ссадина или что-то вроде того. Мамаша вовсе не стеснялась оставлять следы на видимых местах тела дочери, аргументируя это тем, что Джин вряд ли скажет кому-нибудь правду о том, откуда они появились. Она не считала себя жестокой, как и навязчивой, в принципе. Хотя, на мозги она капала прилично. Девушка никуда не могла спрятаться от ее расспросов обо всем на свете, вплоть до того, сколько раз за сегодня моргнул ее одноклассник. Мать норовила знать все о Джинджер и, что интересно, знала. О Джинджер она знала абсолютно все. Это была тихая, скромная семнадцатилетняя девочка, которая думает исключительно об учебе и занятиях спортом, исключая любые внешние раздражители из своей жизни. Но Джинджер появлялась только перед ней, когда Джин приходила домой. Джин ненавидела Джинджер и была полной ее противоположностью: она тусовалась со всеми, кто когда-либо звал ее на вечеринки, сбегала из дома по ночам, весьма халатно относилась к учебе, любила черный дымчатый макияж и обтягивающую одежду, играла на гитаре на выходных в переходах и тратила деньги на сигареты или книги (странный вариационный ряд, не правда ли?). Джин была любимицей всей школы, безбашенной Харли Квин, веселой и сексуальной, улыбчивой и обольстительной, простой и недоступной. Но ни Джин, ни Джинджер не были настоящим отражением того, кем на самом деле являлась эта девушка. По ночам, когда она оставалась одна в своей неуютной комнате с голубыми обоями, она закрывала в доме все двери и брала в руки гитару, тихо-тихо наигрывая медленную и печальную мелодию, роняя слезы на струны. Она была бы рада не иметь времени на плач и истерики, но когда человек не может уснуть — ему ничего больше не остается, как вспоминать прошедшие дни и все ошибки, которые он совершил. У нее были огромные проблемы со сном и поэтому ей было опасно оставаться одной по ночам: подобные истерики доводили до нервных срывов. Так что девушка старалась как можно чаще выпускать наружу Джин, дабы та заглушала боль в ее груди своим существованием. Не существовало никакой Джинджер. Не существовало, по сути, и Джин. Существовала лишь безымянная девушка с измученными глазами и усталым сердцем, которое каждый день билось из последних сил, пропуская удары. Но не только она страдала неким раздвоением личности. Ее мать тоже была тем еще фруктом — если бы Джин рассказала кому-нибудь о том, что она над ней издевается и морально, и физически, люди покрутили бы пальцем у виска. Миссис Браво была рассчетливой и предусмотрительной женщиной, которая на людях вела себя как Ангел Божий. Она не смела на дочку посмотреть никаким другим взглядом, кроме как боготворящим. Не смела повысить на нее тон, не говоря уже о том, чтоб дать оплеуху. Для окружающих Маргарет Браво была идеалом матери. Но настоящая Маргарет проявлялась только на теле Джинджер. В десять с половиной лет, когда еще маленькой девчонке не удалось сделать домашнее задание по математике, мать, не жалея ее, приложилась к голове тяжелой книжкой, после чего у дочери начались явные проблемы с ментальным здоровьем в следствие травмы черепа. Посттравматический синдром² был, так сказать, цветочком по сравнению с тем, от чего страдала Джинджер теперь. И главная проблема была не в ее бессоннице, галлюцинациях и истериках. Основной оставалась проблема того, что ей было некому рассказать о том, что ее мучает.

***

Вот так она и шла в школу, зачем-то сворачивая за угол здания и прячась за забором школьного двора. Там часто собирались малолетки, бегающие курить втайне от родителей и учителей. К ним присоединилась бы и Джин, но приходила в школу слишком рано, когда других людей попросту не было. Присев на холодный парапет, девушка щелкнула колесиком зажигалки и выдохнула через нос едкий горячий дым. Ей было опасно курить. Когда она в очередной раз вдыхала табачные испарения, в голове невольно всплывали мрачные картинки, воспоминания о ее прошлом. Хотя, почему же прошлом? Прошлое — это то, что уже прошло, а вот издевки матери и психические отклонения преследуют ее до сих пор. Она вспоминала болезненные побои, отвратные фразочки, вроде «на кой-черт я тебя вообще родила?», непрекращающиеся нападки по поводу учебы и спорта. И пусть Джин научилась превращаться в идеальную Джинджер — ее мать никогда не замечала разницы, находя ее ужасной дочерью и отвратительным человеком. Даже Джинджер была для нее сволочью. — Эй, Джин, — над ухом прозвучал тихий хрипловатый голос, на который она даже не обернулась, ведь знала, кто решил присоединиться к ней в половину восьмого утра. — Ив, — она произнесла имя парня, чтоб показать, что она замечает его присутствие. Она так и не нашла в себе силы, чтоб сделать взгляд не таким уставшим, поэтому не обернулась. — Это семнадцатая ночь, — заметил парень, натягивая шапку на уши и ежась от мелкого дождика. Он, как и подруга, забыл дома зонтик. — Ты считаешь, сколько ночей я не сплю? — усмехнулась Джин, выкидывая фильтр и все-таки оборачиваясь на него. — Да, — кивнул тот, присаживаясь на тот же парапет, рядом с ней. — И, кажется, скоро собьюсь со счету. Ивонн был единственным, кто знал о проблемах Джинджер. Да и то, не обо всех. Знал только то, что было ему позволено: о бессоннице, о бессилии, о недавней пропаже аппетита, что, кстати, взбудоражило его сильнее всего. Они всегда зависали с Джин в столовой, а теперь девушка и вовсе обходит это место стороной, говоря о том, что ее тошнит от запаха еды. Парень знал ее хорошо, даже очень, относительно других людей. И подобные изменения в ее организме были стрессом не только для нее самой, но и для него тоже. Он жутко переживал за подругу, ибо понимал, что такой человек, как она, не позволит оказать себе помощь, даже если будет на грани смерти. Почему-то Джин не принимала ничью помощь и, парадоксально, справлялась со всеми проблемами сама. Хотя он очень сильно сомневался, что девушка сможет побороть себя и свой организм, который в силу постоянного стресса уже отказывался от банального отдыха и пополнения запасов питательных веществ. Он не знал настоящей причины появления столь серьезных проблем со здоровьем, но осознавал, что это что-то довольно тяжелое и печальное. Но что именно — он вряд ли узнает. Как минимум, не от самой Джин. Он сам никогда не нагружал ее своими проблемами и переживаниями, даже сейчас, будучи не в самом радужном настроении, молча сидел рядом, не произнося ни слова. Она ведь была такой странной — любила тишину. Любила тишину, но очень громко говорила. Любила дождь, но не щурилась от солнца. Любила осень, но скучала по лету. И он не смел говорить, если видел, что ей была необходима тишина. У него самого в голове творилась какая-то мешанина с утра пораньше. Да и вообще, в последнее время он чувствовал себя крайне скверно. Даже одноклассники, привыкшие видеть его веселым, слегка нагловатым, с приподнятой от вечного интереса ко всему бровью, заметили, что он стал другим. Ивонн и сам не мог толком объяснить, что с ним происходило, он просто был удрученным, подавленым, как будто печальным и обиженным. Возможно, всему виной было возвращение отца в их дом, который с первых же секунд начал пытаться строить сына по струночке, что у него никогда не получалось и не получится. Все, начиная от внешнего вида и заканчивая манерой передвижения Ивонна, бесило его, выводило из себя, подмывало сделать ему замечание, но на каждую подобную фразу парень реагировал… Не реагировал. Исключительно профессионально игнорировал все, что говорил ему отец. Однако, несмотря на внешнюю безмятежность, он чувствовал себя загнанным в угол, и теперь это стало пробиваться наружу. Сегодня утром он и вовсе едва осилил завтрак за одним столом с этим человеком. Он как будто чувствовал, как он ненавидит его каждой клеточкой своего тела, хочет унизить, морально изничтожить, увидеть в его глазах ответную ненависть, смешанную с болью. Ивонн невольно вспоминал подробности сегодняшнего утра и его начинало тошнить. В прямом смысле, его тошнило от каждого слова, произнесенного отцом в его адрес. — Ох и патлы… Тебя бы у нас в казарме отымели, сошел бы за девку! После этой фразы ему совсем расхотелось готовить себе аппетитный салат и он решил ограничиться овсянкой. — Что за жеманство? Веди себя как мужик! Затем ему эта чертова овсянка будто поперек горла встала, а зрачки опасно сузились. Руки по привычке сжались в кулаки, ногти впились в ладони, на которых были еще незажившие раны от предыдущих подобных жестов. Сейчас, вспоминая это, он чувствовал, как к горлу подкатывает крайне неприятный скользкий комочек, поэтому он сделал затяжку и зажмурился, пытаясь отогнать от себя эти мысли. — Господи, ты все такая же бестолочь, как и семь лет назад! Что с тобой мать сделала, мне стыдно на людях сказать о том, что ты мой сын… И теперь ему стало больно. Тогда он встал и, залпом выпив кофе, вышел из дому, зашел за угол и уже там что есть силы заорал, во все горло, по пути сшибая железный почтовый ящик с ножки, который оказался под рукой. Но вот сейчас он уже не злился на отца. Его только неумолимо тошнило, в прямом смысле этого слова, от того, насколько же мерзким и недалеким был тот, кто является его прямым родственником. Нужно было срочно переключиться на что-то другое, иначе он вот-вот весьма красочно раскроет перед Джин свой богатый внутренний мир, состоящий из овсянки и кофе. — Ох, как бы я хотел, чтоб ты все-таки помер тогда, в десять лет, от этой чертовой пневмонии… Не выдержал. Чувство отвращения к собственному папаше пересилило абсолютно все, из пальцев выпала сигарета, а Джин перепугалась не на шутку, когда другу так внезапно поплохело. Придерживая его волосы, она хмурила брови и раздумывала, что именно могло вызвать такую реакцию организма. Перепил? Нет, он явно не был пьяным вчера вечером, когда они переписывались. Отравился? Он же питается одними фруктами да овощами, чем там травиться? Может быть, просто приболел, и ему нужно домой? Тоже нет, он не выглядел больным, когда подошел к ней. Ивонн мысленно благодарил вселенную за то, что рядом не было людей, иначе к чувству отвращения прибавилось бы еще и чувство стыда. Когда и без того голодный желудок опустел, он медленно поднял голову, сплевывая на пол кислую аскому. Как же он его ненавидел, как же презирал… — Что с тобой? — обеспокоенно спросила Джин, заправляя его волосы за ухо и протягивая бутылку с водой. Несмело сделав глоток, парень шумно выдохнул и закрыл глаза. — Не знаю, — соврал он, — резко живот свело, — для пущей убедительности он положил руку на живот и бессовестно опустошил питьевые запасы подруги. Конечно же, она не поверила. Дело было в другом, но он, как и она, никогда не расскажет ей о том, что его мучает. Странная у них была дружба… Но самая крепкая из всех, которые когда-либо видел этот мир.

***

В школе включалась Джин. Веселая, энергичная и жизнерадостная. А вот у Ивонна не получалось сделать вид, будто все в порядке и его только что не вывернуло в буквальном смысле от отвращения к собственному папаше. — Эй, Джин! — слышалось со всех сторон, люди махали руками, здороваясь с девушкой, а та якобы приветливо махала рукой в ответ. С парнем тоже все норовили поздороваться и пообщаться, но его внешний вид говорил сам за себя: — «Лучше отойдите». — Что с Ивом? — не здороваясь, спросила Кэрри — лучшая подруга Джинджер и, по совместительству, местное сарафанное радио. — Выглядит так, будто его волки жевали. — Стало нехорошо перед школой, — ответила девушка, сверкая ослепительно-белой и отвратно-фальшивой улыбкой. — Что первым? — История, — устало вздохнула подруга. — Я так не хочу туда идти, я хочу просто уснуть и проснуться примерно через недельку. Джин про себя проронила слезу. Она тоже хотела уснуть. Просто уснуть. — Можем сесть на задние парты, миссис Клейтон обычно даже не смотрит на них, — пожала плечами девушка, глядя через плечо подруги. Сзади нее начал вырисовываться знакомый силуэт в кожаной куртке и слегка потрепанных джинсах свободного покроя, которые он снимал, казалось, только по праздникам. Он здоровался с парочкой одноклассников, шел к автомату с кофе и конфетами, покупал двойной эспрессо (только потому, что любил его вкус, а не из соображений бодрости), поправлял волосы и издалека кивал головой в сторону Джин, словно давая ей понять, что он ее заметил. Все как всегда. И ничего никогда не менялось. Забавно, но Хэн — так его звали — был апогеичным жителем этого городка. Городка, в котором ничего не менялось. Городка, который следовало бы назвать Рутина-Сити, а не Форкс. Он никогда не стремился к переменам в своей жизни, или старательно скрывал это стремление. Джин знала, что после школы Алехандро планировал всерьез заняться карьерой музыканта, посвятить всего себя музыке, но почему-то он не спешил делиться своими мечтами с кем-то еще. — Добрейшего утречка, — улыбнулась при встрече Кэрри, отпивая у парня его кофе и по привычке морщась от горького вкуса. — Привет, — сухо и хрипло поздоровался тот, задержав свой взгляд на Ивонне, видимо, намереваясь спросить, почему он выглядит так, словно его проглотил тиранозавр, наполовину переварил, а потом выплюнул. Но тот потряс головой, как будто показывая этим жестом, что не стоит париться по этому поводу. Затем Хэн перевел взгляд на Джин: она была все такой же неожиданно странной. Эта девушка умела сотворить из обыкновенных вещей абсолютно сумасшедший и привлекательный образ, по привычке дополняя его броским макияжем, который делала во дворе школы, а смывала уже перед домом. Ее мать не знала о том, что ее дочь помимо школьных принадлежностей носит в сумке школьную форму, которую надевает по утрам, снимает за углом и снова надевает перед входом в дом; косметичку со всевозможными средствами для макияжа и его смывки; пачку презервативов, сигареты, много разных зажигалок, лезвия и прочие ненужные обыкновенному школьнику штуки. Как уже упоминалось ранее, это была не сумка Джинджер. Это была сумка Джин. Которая терпит, сидя взаперти, уже семнадцать лет и скоро вырвется наружу, повергнув мать в некультурный шок. И Джин посмеет дать этой женщине сдачи, если она хоть пальцем к ней прикоснется. Джинджер слишком много терпела. Пора бы Джин отомстить за причиненную боль. — Эй, — Ив легонько тронул ее за плечо, беря за руку, которая неосознанно сжалась в кулак из-за воспоминаний о родительнице. — Пойдем, мы можем опоздать.

***

Несмотря на все ее замашки вульгарной и не поддающейся «дрессировке» девицы, учителя любили Джин. Она была эрудированной; даже если не знала ответа на вопрос, умела выкручиваться. На уроках, в которых не соображала ровным счетом ничего, она просто спала, а преподаватели были не особо против — она ведь им не мешает. На истории, как и на всех других уроках, девушка сидела с Кэрри, которая металась меж двух огней: прилежная она, в конце концов, ученица или зависимая от Инстаграма девица. Спереди сидели Алехандро и Ивонн, которые обычно безо всяких сомнений шпилились в морской бой и обсуждали какие-то матчи по футболу или что-то в этом роде. А вот сзади… Сзади сидело то, что невероятно действовало на нервы всему классу, включая и эту четверку. Одному только Ивонну удавалось относиться к данной особе с иронией и каким-то… Состраданием, что ли. Деатриз Киглтон — самый контрастный и раздражающий член школьного социума. Эта мадам всегда отличалась тем, что «не боялась высказывать свою точку зрения», хотя в простонародии это зовется «нагло подходить и выливать на людей ненужный поток информации». И не зря было употреблено словосочетание «точка зрения», ведь это действительно была… Лишь точка. Она цеплялась и зацикливалась на чем-то узком и бессмысленном, бесцеремонно доказывая окружающим, что это нечто является бесценно важным аспектом социальной жизни. К тому же, Деатриз была крайне религиозным человеком, но одевалась как отъявленный гот — показывала этим, что то, во что человек одет, не раскрывает его внутренний мир. Якобы, хотела подчеркнуть то, что не стоит судить людей по внешнему виду, но за все одиннадцать лет учебы ей удалось подчеркнуть лишь свою придурковатость. — Может, кто-нибудь ей скажет, наконец, что ее внешний вид пугает людей? — нарочито испуганно прошептала Кэрри, а затем усмехнулась. — Сколько лет она уже так ходит? Ей не лень с утра рисовать этот жуткий макияж? — Я думаю, это средство для отпугивания мужского пола, — к ним обернулся Ив, уже чуть повеселевший и порозовевший. Общество Алехандро всегда бодрило его, он находил в нем не такого близкого друга, как Джин, но все же кого-то, кому он не боялся довериться. И пусть он мог доверить не все, но он точно знал: если он не дай бог кого-нибудь убьет и ему нужно будет спрятать тело, Хэн собственноручно выкопает могилу. Джин же скинет туда труп. И можно было списать это на то, что Алехандро просто пофигистичен и ему плевать, труп он прячет или заказывает тортик на день рождения подружке… Но нет, суть была именно в том, что, каким бы сухим ни был этот парень, он всегда был готов помочь Ивонну, чего бы это ни стоило. Ив знал, что он окружен завидной заботой со стороны друзей. Однако, отцовской заботы ему не хватало куда больше, чем хватало дружеской.

***

Урок проходил крайне скучно, как и второй, и третий, и все остальные. После школы все разбредались по каким-то внеклассным занятиям: Кэрри шла на вокальный кружок, Джин — на тренировку на школьном стадионе, Ивонн — в кружок актерского мастерства, а Хэн… Хэн шел в лес. Он любил Форкс за то, что, куда ни глянь, везде были леса. А в лесах было пруд пруди всякой живности, зелени, водоемов. А так же, если не полениться и пройти вдоль тропинки через густой и темный лес, наполненный хвоей и краснолистными деревьями, то можно было выйти к высокому обрыву. С него можно было наблюдать за бесконечно бушующими водами океана, за опасной трассой, по которой редко ездят автомобили, ибо здравомыслящие водители не хотят рисковать своими жизнями и остаться кормом для рыб. Да и вообще, это место было тихим и спокойным, так как не только водители, но и остальные адекватные люди не хотели его посещать. Хэн же не упускал ни единого шанса посидеть в одиночестве, наслаждаясь шумом холодной темной воды и шелестом листьев, которые, падая, нарушали настолько плотную и густую тишину, что этот шорох напоминал, скорее, удар грома, недели тихое и спокойное падение невесомого листочка. Это место было настолько мистически спокойным, что, казалось, приведи сюда душевнобольного пациента — он мигом излечится даже от какого-нибудь тяжелого заболевания, а ля шизофрения или алкогольный психоз. Несмотря на то, что парень ценил чистоту и нетронутость территории, он грешил тем, что смел курить и стряхивать пепел на траву. Благо, хоть окурки умудрялся тушить и забирать с собой, а позже выбрасывать в урны. Вот и сейчас, как, впрочем, каждый его визит, земля страдала от горячего пепла, осыпающегося с неприятной и едкой сигареты. Хэн сидел на холодной и влажной траве, не заботясь о состоянии джинс, всматриваясь вдаль и анализируя прошедший день. Ничего не изменилось со вчерашнего дня. И с позавчерашнего. И с того дня, что был год назад. Ивонн все так же загадочно относился к нему, подпуская слишком и недостаточно близко (да, вот такая у них была дружба, построенная на дурацком оксюмороне); Кэрри вела свой инста-блог, периодически спрашивая совета у Джин и постоянно сплетничая с одноклассницами; а Джин оставалась такой же странной, неожиданной, тихой и сумасшедшей одновременно. Он видел в этой девушке нечто, что пугало и притягивало в одинаковой степени. Нечто, что заставляло задуматься: а жива ли эта девушка вообще и не сошла ли она с ума? Дело было в том, что на него (и только на него) Джин смотрела настоящими глазами, почти не скрывая таящихся в них печали и безумия. То есть, она продолжала творить какую-то несусветную ерунду, говорить о какой-то такой же ерунде, но при этом смотреть на него таким взглядом, словно крича в лицо, что ей не хочется ни делать этого, ни говорить об этом. Хэн любил Джин. Любил ее, как человека, как личность. Ему нравилось думать о ней, нравилось изучать характер и пытаться разгадать, что же она все-таки хочет ему рассказать своим уникальным взглядом. Иногда ему удавалось вглядеться в ее глаза и представить, хотя бы предположить, что чувствует эта девушка в данный момент, а иногда воображение посылало его к черту и говорило о том, что Джин не хочет, чтоб ее разгадывали. Своеобразный секретарь, если хотите, — от него зависело, выйдут ли ее мысли на связь с внешним миром, или скажут, что они дико заняты и им нужно закончить свой месячный отчет к шести вечера. Он знал, что она пишет. И нет, Джинджер не увлекалась поэзией или сухой прозой. Она скверно рифмовала, да и повести ей давались не очень. Зато она писала сказки. Самые обыкновенные детские сказки, которые были похожи на произведения братьев Гримм: вроде, сказка сказкой, но не тут-то было. Откуда Хэн знал об этом? Однажды, во время урока, у девушки выпал листочек из тетради по литературе, но она этого благополучно не заметила. Когда по звонку добрая половина класса прошлась по нему подошвами, парень почему-то не преминул поднять его с пола и прочесть там написанное. Этот помятый и чуть пожелтевший листочек в клеточку стал эдаким звоночком о том, что с Джин не все в порядке и ей нужна помощь. Так, написанное повергло тогда еще восьмиклассника по имени Хэн в шок: Однажды, в очень далекой стране, жила металлическая девочка по имени Робо. У нее были волосы-змеи, красные светящиеся глаза и худое тело, которое было покрыто кожей от макушки до ребер, а затем от таза и до самых когтистых пальцев ног. Сквозь дыру в коже можно было увидеть шипастый позвоночник, изгибающийся подобному змеиному, железные ребра и прочие кости. Вместо рук у Робо были острые спицы и иглы, соединенные между собой так, что напоминали обычные человеческие, но без мышц и без кожи. Робо любила людей. Всех людей. Она умела быть разной, умела говорить на испанском, хинди, английском, умела копировать голоса друзей и решала очень сложные математические задачки. Она любила мир. Но вот только своего создателя она не любила. То ли он не успел написать код для Программы Любви, то ли он делал с ней что-то не так… Но каждый раз, когда в разговоре упоминали его имя, ее глаза зажигались алым огнем, иглы, что служили пальцами, сжимались в кулаки, змеи на голове шипели, а шипы на металлических костях выдвигались в стороны. Люди думали, что Робо просто была создана без какого-то определенного любовного кода, но я-то знала, что невозможно написать такой код, чтоб тебя любили. Это ведь вовсе не код, для этого не нужны сложные числа и дурацкие треугольные скобочки, которые я часто вижу, если случайно нажимаю не на ту клавишу на клавиатуре. Для этого нужно любить Робо, заботиться о ней и вовремя заряжать, а не поступать, как создатель. Не нужно было хвастаться Робо перед всеми, как достижением, зная, что она пока не готова появляться на людях, ведь ей еще страшно; не нужно было оставлять Робо во влажных помещениях, заставляя ее испытывать невероятную боль из-за ржавеющего металла внутри; не нужно было кричать на Робо за то, что ей больно, ведь ты сам, дурак, создал ее из того материала, который теперь тебе не по душе! Так и с людьми иногда получается: их воспитывают не так, как хотелось бы, чтоб они были воспитаны. Или не воспитывают вообще. Причиняют боль, ожидая в ответ добра и ласки. Выращивают в холоде, надеясь на тепло. Очень глупые люди. И очень печальная Робо. Хэн выучил эту сказку наизусть, изучил каждую строчку, докопался до каждого слова в надежде найти сокрытые в них послания и просьбы о помощи, но не получалось. Ассоциирует ли Джин себя с этой девочкой Робо или это просто писанина маленького ребенка, который записал на листочек свой сон? Вряд ли сюда подходил второй вариант, если речь шла о Джинджер. Сидя на холодной земле, Алехандро наблюдал за медленно уходящим солнцем, которое словно предупреждало его о том, что вот-вот исчезнет, и тогда ему прийдется идти по темноте. Но его это не слишком пугало: в сумерках этот лес казался ему еще более романтичным и мистическим, чем при дневном свете. Поэтому он оставался на месте, дожидаясь заката, а после него — тьмы. Лениво следил взглядом за проезжающими по трассе машинами, идущими по ней туристами и гидами, видел, как люди постепенно исчезают насовсем, оставляя вокруг него целую Вселенную, наполненную только звездами, луной и хвоей. Ему было комфортно, даже несмотря на сырость, холод и оглушительный шум волн, который служил ему плеером с самой замечательной музыкой, которую не повторить ни одному, даже самому талантливому, музыканту. Он не знал, что в этой Вселенной он находился не один. Что еще одна пара почти черных глаз следила за надвигающейся темнотой и шорохом его волос о режущий кожу ветер. Из-за деревьев то появлялся, то исчезал обратно Ивонн, который нечасто наведывался на опасный обрыв. Сегодня он решил посетить это место для того, чтоб поразмыслить обо всем в одиночестве, но что-то пошло наперекосяк и его планам помешал Хэн. Хотя, не сказать, что он ему прямо-таки мешал, но все же. Ему было неловко прерывать подобную сцену. Ему больше по душе было наблюдать за резкими движениями его черных волос, ресниц, приопухших век и костлявых длинных пальцев. Он недоумевал, почему его больше захватывало присутствие Хэна на обрыве, нежели красоты, вид на которые с него открывался. Это стало дополнительной проблемой в его списке проблем: отношение к другу. Он давно чувствовал в себе эту некую долю неправильности, отклонения. Понимал, что неправильно смотрит на некоторых парней, рассматривает их не под тем углом, представляет их не в те моменты, когда следует. Он заметил за собой тягу к особям мужского пола, но до дрожи в коленях боялся себе в этом признаться. Признаться себе, считай, было шагом в бездну, ведь в конечном итоге Ив перестал бы изо всех сил скрывать это ото всех, включая отца, который был настроен, мягко говоря, негативно. — Может, присядешь, в конце концов? — вдруг спросил Хэн, усмехаясь. Ивонна аж передернуло, он никак не мог понять, что его выдало. Прежде, чем он задал этот вопрос, Алехандро опередил его и ответил: — Твой мобильный звонил. Странно, что ты не слышал. Ив глянул на экран телефона — и вправду, ему звонила Джинджер. Спустя секунду ему прилетела СМС: «Надеюсь, ты помнишь, что через час мы должны заявиться к Морти?» Клацнув лаконичное «да», он решил, что у него нет времени наслаждаться пейзажем, по сему, забыв о том, что Хэн его обнаружил, он пошлепал по сырой земле прочь, оставив друга в недоумении. Странные у них завязывались взаимоотношения. Ив мечтал быть ближе, но отдалялся, а Хэн особо не пытался вникнуть в душевные разногласия товарища. Его больше интересовала Джин и ее личность. Впрочем, это действовало и в обратном порядке…