«Tiny Town»

POV Gin Знаете, как бывает, когда из вашей жизни пропадает дорогой и близкий вам человек? Вот так берет и умирает. Без разрешения, без вашего письменного согласия, берет и делает, потому что ему так хочется. И потом вы, ошарашенные и потерянные, стоите на его могиле, наблюдаете, как люди кладут цветы, как земля медленно падает на гроб, как могильный камень спустя года покрывается зарослями… И вы стоите, не в силах поверить в происходящее. Ведь вот он, вроде бы, этот человек: на фотографиях, в соц.сетях, в переписках, на школьной стене почета… А вроде и к черту он вас послал и сейчас летает где-то по миру невесомой тенью, веселясь, но уже без вас. И вам кажется, что прошли уже столетия, ваша душа изголодалась по его присутствию, но он все никак не возвращается, ведь он мертв. Это я говорю к тому, что иногда мне кажется, будто я как раз-таки стою на чьей-то могиле. Вглядываюсь в изображение, высеченное на могильном камне, пытаюсь разобрать корявые буквы имени и фамилии, и складывается впечатление, будто они мне так знакомы. Я вглядываюсь в них который год и сегодня я поняла окончательно: я словно стою напротив своей собственной могилы… Я потеряла себя. Очень давно и надолго. Я была кем угодно, но только не собой. Я носила две косички для мамы и курила тяжелые сигареты в присутствии одноклассников для имиджа; надевала школьную форму и под нее натягивала колготки в сеточку; говорила «доброе утро» хотя в душе бушевала буря, хотелось кричать «да пошла ты к черту, тварь!». Я ненавижу того человека, которым стала для матери; того, которым стала для социума, и того, которым стала для себя самой. Все три личности до ужаса напускные, через чур киношные. Среди них где-то затерялась я сама и никак не могу найтись. Я думаю, что потерянные люди живут жизнями котов. Ну, сами посудите: у котов девять жизней и каждую они живут по-разному. А где гарантия, что хотя бы одна из них — настоящая жизнь кота Феликса? Вот и с людьми так же: они теряются, цепляются за каждую нить, чтоб остаться в живых, чтоб остаться в памяти окружающих, принимая для этого невообразимые формы. Я же так старалась быть универсальной, вовремя менять маски, но в итоге потеряла даже то, на что эти маски нужно надевать… Поэтому мне хочется кричать, вопить не своим голосом в лицо людям, которые сделали меня такой, чтоб вернули мне мое лицо. — Верните мое лицо! Абсолютно глупый монолог звучал в голове Джин раз за разом, день за днем. Даже сейчас, находясь на шумном мероприятии в доме своего друга и едва слыша свои мысли сквозь непробиваемые крики и музыку, она не могла не думать о том, о чем только что подумала в миллионный раз за этот день. Болезненность этой темы добивала ее, ломала, казалось, титановые ребра, разрывало гуттаперчевое сердце, которое, вроде бы, способно было выдержать что угодно, но только не это. Даже потеря способности, например, говорить не била бы ниже пояса так сильно, как потеря себя. — Эй, Джин, — к ней обратился абсолютно трезвый Ивонн, который тоже весь этот вечер был погружен в свои мысли. Из головы не выходили дурацкие рассуждения на счет Алехандро, который, наверняка, посчитал странным то, что Ив оставил его одного на том обрыве. Он так боялся показаться странным, черезчур неправильным, неподходящим, что норовил просчитать каждое свое действие по отношению к другу. Иногда это доходило до паранойи. — Еще полчасика и пойдем, — пообещала Джин, которая абсолютно не хотела уходить с пьянки. Здесь, в месте, где шум музыки перебивал нагло лезущие в мозг переживания, ей было комфортно. Эта атмосфера не позволяла ей думать, лишала возможности мыслить почти насовсем, что ее вполне устраивало. А вот Ивонн не спешил успокаиваться и даже здесь, где это было совершенно неуместно, думал о каких-то своих, мелких и не очень, проблемах, не желая забывать. Но, что интересно, ни разу за вечер он не вспомнил об отце, от воспоминаний о котором он еще утром готов был свить веревку из нервов и смастерить петлю. — Я тебя прошу, давай уйдем сейчас, — нахмурился парень, завязывая волосы в хвостик. — Мне кажется, будто я попал в каменный век. Все только и делают, что пьют и сношаются. Если хочешь выпить — мы можем просто поехать ко мне. Джин закатила глаза, но мысленно согласилась с «атмосферой каменного века». Здесь и впрямь было отвратительно глупо, неинтересно, но так комфортно для воспаленного сознания. Взяв с полки бутылку какого-то алкогольного напитка, девушка набросила на плечи короткую кожаную куртку и направилась вслед за другом, к выходу. — Давай пешком, — предложила она, наконец, вдыхая свежий воздух. Такой морозный и режущий легкие, которые она отравляла каждый день. Форкс, хоть и был скучным, ночью оживал. Неон пестрил яркостью цветов и оттенков на вывесках ресторанов, магазинов и прочего; по улицам шныряли байкеры, среди которых каждый второй предлагал подвезти их куда-нибудь; асфальт был мокрым и отражал в себе небо, свет фонарей и звезды, которые сияли этой ночью как-то по-особенному. — C тобой что-то происходит, — без толики вопросительной интонации заявил Ивонн, как только они отошли достаточно далеко от шумящего заведения. Джин несколько секунд молчала, кусая губы и пытаясь выдумать что-нибудь эдакое, остроумное и язвительное, но затем вспомнила, что играть роли перед МакКлагеном было глупо. — В жизни иногда наступает момент, когда человек перестает бояться того, что родители найдут сигареты в его сумке; когда свободно переходит дорогу на красный свет светофора; когда шрамы на его руках забывают заживать, потому что им надоело. Этот момент приходит тогда, когда человеку становится все равно. Когда он умирает. Но остается ходить по мокрому асфальту, — с этими словами девушка натянула рукава дырявой кофты, которая абсолютно не имела никакого смысла как элемент одежды, по самые пальцы, дабы прикрыть ссадины на костяшках, что остались от нескольких ударов о бетонную стену. — Мне тяжело тебя понять, — вздохнул парень, но подруга среагировала незамедлительно: — Неудивительно. Ты ведь и себя не понимаешь. Хотя чувствуешь то же самое, просто не любишь выражать чувства словами. Не ощущай ты подобное — согласился бы ты идти пешком посреди ночи в одном из самых криминальных районов Форкса? Нет. Тебе просто уже все равно. — Я не чувствую себя неживым, — возражал Ивонн, мысленно хмуря брови и задумываясь над словами Джин. — Мне просто больно… — А разве боль не бывает смертельной? — как-то слишком обыденно спросила она, подходя к окну первого этажа товарищеского жилища. — Твой отец дома? — Да, поэтому лезь так, — в детстве они нередко проникали друг к другу через окно и весьма удобную водосточную трубу на стене дома. Джин воображала себя Человеком-Пауком или кем-то типа того, взбиралась по ней в спальню Ивонна, даже соревновалась сама с собой на время. POV Ivonn Я хорошо ее знал. Порой мне казалось, что слишком хорошо. Я понимал ее лучше, чем она сама себя понимала. По крайней мере, так было раньше. Я был не против разбираться в ее проблемах раньше нее самой и успевать придумывать их решение гораздо раньше, чем она осознает, насколько сильную боль ей это причиняет. Странно, но я никогда не видел ее такой загадочной и печальной. Она словно оттолкнула меня от себя, построила стеклянный купол вокруг и не позволяет мне хоть кончиком мыслей проникнуть в ее голову, прикоснуться к чертогам разума и хотя бы на секунду впустить в свое сознание, чтоб я мог ей помочь. Как только закрылась Джин, закрылся и я. Мне стало невероятно тяжело посвящать такого далекого теперь человека в свои переживания и поводы для печали. Не то, чтоб я беспокоился об этом исключительно из эгоистичных побуждений, но данные моменты меня тоже волновали. В спальне друга всегда пахло лавандой и горел приглушенный желтоватый свет настольной лампы. На столе царил извечный беспорядок, который Ивонн величал «творческим хаосом», а вещи, которые он надевал в школу, были небрежно брошены на стул. — Мне кажется, я перестаю тебя понимать, — честно признался парень, открывая бутылку дешевого вина, которую они благочестиво свистнули с гулянки. — Нет, я понимаю, что тебе больно… И я хочу помочь! Но я же не могу помочь, если не знаю, что именно причиняет тебе боль. — Как так получается? — задала вопрос Джин, падая без сил на незастеленную кровать. — Вот я, например, понимаю. Я понимаю, что ты подавлен из-за отца, ведь это логично — ты изменился, когда он приехал. И я понимаю, что именно вызывает в тебе такую ненависть, ведь знаю о его взглядах на жизнь достаточно, чтоб понять, что он за человек. И да, Ив, я согласна, он конченный мудак. Так вот ответь: неужто я настолько сложная, имею настолько много оболочек, что даже ты не можешь докопаться до истины? — Было бы проще, если бы я постоянно видел именно тебя, — вздохнул Ивонн. — Ты разве не замечаешь? В тебе будто живет несколько личностей и все они абсолютно разные, но каждая расстроена чем-то одним. Сейчас ты одна, в школе — другая, при маме, небось, абсолютно иная… — Именно! — воскликнула Джин. — А разве это не достойный повод для того, чтобы чувствовать себя угнетенной? Посмотри на меня! Кто я?! И дело даже не в этом, я давно смирилась с тем, что меня на самом деле нет, и все, что вы видите, — дешевые маски из карнавальной лавки, но все же… Неужели я обязана это делать? Неужто этот театр, в котором я корчу из себя прилежную доченьку, так обязателен? Неужели моей матери так необходимо иметь идеал в своих ежовых рукавицах?! Настолько необходимо, что она готова даже на это, — девушка безо всякого стеснения сняла футболку, демонстрируя кровоподтеки и ссадины, синяки и порезы, оставшиеся от матери. — Лишь бы сделать из меня Бог весть что любыми методами?! Тогда второй вопрос: ей незаметно, что это, черт возьми, не работает?! Сказать, что Ивонн был поражен, — промолчать в квадрате. Он круглыми, как монетки, глазами рассматривал изувеченное тело подруги, которая впервые за несколько лет уронила скупую слезу на выпирающие ключицы. Эта слеза стекала по ее щеке медленно, ровно столько, сколько она говорила. Ее голос дрожал, срывался, ей хотелось сохранять обыденный вид, но ничего не получалось и плечи сами собой подергивались, а живот поджимался от беззвучных рыданий. Осторожно, словно бы он двигался к хищному пугливому зверю, юноша приблизился к подруге, аккуратно приобнимая ее за плечи и все еще опасаясь ее. Он никогда не видел, как Джинджер плачет. И не помнил, чтоб она жаловалась на маму. Оказалось, он и не знал ничего о ее жизни, ее настоящей жизни, в которой было мало хорошего. Вот почему Джин всегда так рвалась куда угодно, гуляла с ним по ночам и любое свободное время проводила в компании друзей — ей было страшно возвращаться домой. И теперь у него в голове был лишь один вопрос: ей было страшно от того, что ее снова обидят, или от того, что она может не сдержаться и дать сдачи?

***

Хэн уже давно ушел с обрыва, решив, что наслаждаться красотами, погружаясь в мысли, — хорошо, а вот мерзнуть до посинения кончиков пальцев — не очень. Он бесцельно бродил по городу, глядя на всех своим привычным взглядом, а-ля «ты мне не нравишься». И он смотрел на окружающих исподлобья не потому, что хотел казаться загадочнее или типа того, нет. Просто привычка, которой его научила жизнь, а именно — не доверять никому и ничему, сделала его крайне хмурым и не по годам серьезным. Он и впрямь никогда никому не верил. Да и, в принципе, ни с кем не контактировал настолько близко, чтоб приходилось во что-то верить. Даже Ивонну или Кэрри он не доверял. Просто так, без особых причин. Просто потому что привык. А вот с Джин была совсем другая история. Ей он не то, чтобы верил, но не сторонился ее слов, как опасался остальных. И это было очень странным, ведь, как однажды признавалась Джин, она сама себе не верила. Но почему-то Алехандро казалось, что ей не захочется ему врать или что-то утаивать, по сему он мог доверять ей. Последнее время он замечал за ней довольно странные для ее характера действия: такие, как печальное лицо, потерянный взгляд и какой-то крайне уставший голос. Кстати, изменения он заметил очень давно, еще месяц назад, когда краем глаза увидел, как девушка входила в женский туалет, вся заплаканная и в расстроенных чувствах. Он полагал, что Ив мог бы дать ответ на вопрос «что с Джин?», поэтому и задал его, как только вошел в трейлер и подключился к слабенькому соседскому вай-фаю. @han1324: Привет. Почему не спишь? @ivonn: Привет. Да вот уже собирался идти ложиться. Ты хотел что-то спросить? @han1324: Да. На счет Джин. Мне кажется, с ней что-то не так. Может, ты в курсе, почему она последнее время такая отдаленная и тоскливая? @ivonn: Ну, у всех ведь бывают такие периоды в жизни:) Думаю, все будет в порядке. Не переживай, она в надежных руках;) @han1324: Что ж, тогда глаз да глаз за ней, дружище @ivonn: Заметано. Спокойной ночи @han1324: Снов Напряженная переписка прошла довольно быстро, однако, Ивонн успел знатно понервничать перед тем, как написать Хэну «спокойной ночи». Все-таки при воспоминании о нем у него неистово тряслись руки и как-то смешно розовели щеки, так что сомнений не должно было оставаться — он очевидно чувствовал кое-что к другу. Да что там руки и щеки! Иногда Ив мысленно благодарил вселенную за то, что никто не умеет читать его мысли и видеть его сны, ведь иначе… Ух, народу бы не пришлось по душе то, в каких интерпретациях он воображает Алехандро. POV Han Я не верил Иву не потому, что это привычка. А потому, что я не слепой. Хотя, даже человеку со слепотой на оба глаза было бы понятно, что у Джин большие проблемы, которые она сама решить не в состоянии. Хотя, я не сказал бы, что всем людям есть до этого дело. Некоторые — такие, как Кэрри, к примеру, — предпочитают бояться лишний раз спросить ее, как она себя чувствует, и носить розовые очки, которые внушают мысль «с ней все окей». А я же стал замечать, что улыбаться у нее выходит все реже, а если и получается — то плохо и фальшиво. К тому же она стала очень много курить. Раньше я видел, что она затягивалась какими-то легкими тонкими сигаретами перед и после школы. Теперь же половину дохода компании Мальборо составляли ее деньги, потраченные на медленное самоубийство. Да и в принципе, Джин постепенно куда-то исчезала, но создавалось впечатление, будто это видел только я. Не уверен даже на счет Ивонна, ведь он, возможно, и впрямь считает, что с ней все в порядке. Раз так, то он такой же слепой, как и все. Как и все люди, что окружают Джинджер. Этот город постепенно становился для меня не только очень маленьким, но и слепым. Слепым, глухим, не желающим помочь. Такой мелкий… Мелкий и мелочный город. И даже в нем Джин сумела потеряться.