В доме горит свет

Солнце моё, взгляни на меня — моя ладонь превратилась в кулак. И если есть порох — дай огня… Вот так. Кино — Кукушка.

             «Сегодня вышло неплохо, — подумал Итачи, доставая сигарету из пачки и чиркая зажигалкой. Темнота комнатки озарилась чередой кратких искр, и затем по черному воздуху начал плавать и качаться, как маятник, красный огонёк: затяжка — цифра, затяжка — цифра; Учихе нравилось будто бы растворяться в пустоте, превращаясь в математику. — Тысячу наличных за допуслуги, пять — авансом на сберкнижке, мобильный удачно «подвернулся», ещё пять в заначке. Итого…».              — Итачи! — донёсся голос матери откуда-то из-за двери. Вероятно, с кухни. — Хватит курить в комнате! Тянет!              «В пятницу гашу задолженность по кредиту семь тысяч, отдаю долг Кисаме, туда-сюда на бензин ещё штуку, пятьсот Саске в школу, — мирно продолжал раздумывать Учиха, делая долгую затяжку, — ещё на покушать, прочие расходы… Черт, мало!».              — Итачи, ну всюду этот запах — дышать нечем! Хоть форточку открой! — недовольно кричала Микото, стараясь перекричать шумящий на холодильнике маленький телевизор.              Итачи расслабленно откинулся головой на подушку и, поставив руку с сигаретой на согнутое колено, начал размеренно выпускать клубы дыма, разглядывая привычный интерьер своей маленькой комнатки с бирюзовыми потрескавшимися обоями в жёлтых потёках и старым хлипким комодом, столом и парой стульев. Когда молочные витиеватые узоры дыма перед глазами развеялись, он поднялся и открыл, наконец, чертову форточку, беря в руки набитую окурками железную банку от кофе.              Перед глазами стояли одни и те же металлические шестигранники, ключи на десять, грязные перчатки, которые совершенно не помогали не пачкаться, и Итачи уже плюнул — просто начал красить ногти в темно-фиолетовый цвет, скрывая въевшееся в пластину темное масло. «В оранжевой поменять ремни, в отечественной белой — свечи, плюс долить масла, а что там в сереньком минивэне ещё нужно разобраться, и хорошо бы это был стартер, а ещё лучше предохранитель…».              — Итачи! — яростно рявкнул отец и настойчиво затарабанил в дверь. — Неблагодарный щенок! Что ты себе позволяешь?              Итачи, будто глухой или блаженный, сделал ещё одну затяжку и стряхнул пепел в железную банку, затем вновь прижался к фильтру губами, не отводя взгляда от желтых фонарей улицы.              — У нас в доме балкон — для чего?! Даже я себе не позволяю такого, я, глава семьи! Открой дверь сейчас же! — продолжал рычать мужчина за стеной.              Итачи вздохнул, затушил сигарету и, неторопливо пройдя пару метров до двери, открыл её и прислонился к косяку, щурясь от света проходной комнаты — гостиной — и разглядывая отца в распахнутом синем халате и больших серых семейниках.              — Ну, и что ты мне скажешь? — требовательно глядя на сына, вопросил мужчина, скрещивая руки на груди. На щеках уже выступил багряный румянец. Напился.              — Ничего не скажу, — пожал плечами юноша, всё также спокойно лежа головой на косяке, — но есть, что показать, — отстранённым усталым тоном продолжил он и просунул руку в карман джинсов, а затем медленно выудил оттуда пачку купюр и демонстративно приставил к подбородку. — А у тебя как дела? Или ты весь свой капитал уже перевел в алкогольный эквивалент?              — Ах ты щенок… и что же это у нас такое? — угрюмо пробасил Фугаку, и лицо его исказила угловатая тень.              — Государственный переворот, — хмыкнул Итачи. — Я считаю, что если тебя, глава семьи, выкинуть на помойку, то семье станет только лучше, разве нет? Я уже давным-давно исполняю твои полномочия.              — А кто тебя растил, сукин сын, пока ты всех этих умных слов не выучил, а, кто?! — взревел отец, размахивая кулаком перед собственным лицом. — И вот она твоя благодарность, да! Да ты должен мне отдать эти деньги! — вдруг решил он и рванул к сыну, а тот нервно усмехнулся, дернув на мгновение уголком губ, словно этого и ждал, а он действительно ждал, провоцировал; после чего спрятал купюры обратно в одно мгновение и в другое уже скручивал Фугаку.              — Папа! — вдруг прозвенел третий голос, ещё совсем юный, неуклюже ломающийся.              — А вот и твой адвокат, — невесело усмехнулся Итачи, глядя на младшего брата, что всё это время прятался где-то в коридоре и, очевидно, подслушивал, а теперь, наконец, набрался мужества вмешаться. — А судья? — он повертел немного головой, сидя на отце, и, наконец, нашёл взглядом мать, что стояла, побелев, и сжимала на груди пульт от телевизора. — Хотя нет, тут, скорее, два адвоката…              — Сучёныш… мелкий неблагодарный… — начал рычать отец, заливая слюной пол и дергаясь.              — Не рекомендую. «Все ваши слова могут быть использованы против вас», — оборвал Итачи. После чего тяжело вздохнул, понимая, что ситуация становится глупой. — Мне это надоело. Я устал. Я приношу деньги в дом и имею право делать в своей комнате, что хочу. Оставьте меня в покое. Или я сваливаю из этого дома, и в следующий раз коллекторы подожгут нашу дверь.              — Вот такого сыночка вырастили мы с тобой, Микото…              — А я не просил. Если бы я мог выбирать, я предпочел не рождаться. Вообще, подсудимый, позвольте дать слово вашим адвокатам.              — Итачи… — мать не могла найти слов.              — Нии-сан! — зато у Саске слов всегда достаточно и даже с излишком. — Папа прав! Курить в доме нельзя!              — Почему же нельзя, господин адвокат? — наигранно поднял брови Итачи. Он и правда устал сегодня. Изнурил себя работой и учебой по полной за всю эту неделю. Заебался. И эти глумления над младшим были его последней отдушиной.              Саске перекосило от этого издевательского обращения, он чувствовал эту сатиру и пренебрежение в голосе брата и начинал действительно злиться.              — Потому что… потому что… — он пытался предоставить брату достойный контраргумент, но, как назло, именно сейчас все слова и мысли перемешались от волнения и уверенности в том, что старший всё равно победит, как и всегда. — Потому что ты мешаешь всем.              — Вот как? Правда, я мешаю? — как бы нахмурился Итачи и откинул немного корпус назад. — Ну так я могу уйти, — предложил он. А затем весомо добавил: — Вместе со своим доходом.              Саске покраснел и опустил глаза, обняв себя одной рукой и начав чесать ею локоть другой.              — Ваши аргументы в пользу подсудимого исчерпаны? — Итачи доставляло удовольствие смотреть, как младший мешкается и метает глаза из угла в угол.              — Однажды я прикончу тебя, — пробубнил он себе под нос, злостно цокая.              — Что ты сказал?              — Ничего, — угрюмо выдохнул он.              — Прикончишь меня… Но тогда тебе нечего будет кушать, — с задумчивостью, безысходностью проговорил Итачи и поднялся с отца. Тот начал хмуро потирать запястья и ворчать что-то матери, пока старший направлялся к подростку, стоящему в проёме коридора. Саске, увидев, что брат идёт к нему, опасливо попятился, неосознанно пряча голову в плечи и глядя брату прямо в глаза, как всегда ничего не выражающие. А затем он уткнулся спиной в стену, обклеенную пожелтевшими обоями, ощущая твёрдую поверхность на позвоночнике, и лицо его накрыла черная тень брата. Он увидел, как кисть его медленно, хищно, подымается на уровень груди и формирует привычные два пальца для тычка.              — Не надо… — начал он, искажая лицо в нервной, злой гримасе, но Итачи и не думал слушать, с удовольствием врезаясь подушечками пальцев в лоб за черной челкой. — Не трогай! — рявкнул подросток, ударяя ребром ладони в каменно-неподвижное запястье Итачи, попадая прямо в твердую кость и сразу же шипя от боли, пока рука брата не сдвинулась со лба ни на миллиметр. — Я сказал тебе убрать! — завопил он и вцепился в руку брата, недоумевая, как старший может быть настолько неподвижным при всех его усилиях. — Ну всё, я тебя убью! — заявил он и кинулся на Итачи, приседая и юркая прямо под руку, чтобы врезаться тому головой в живот.              Реагируя настолько бурно, вкладывая в своё взаимодействие с Итачи все эмоции, всю возможную страсть, Саске даже не догадывался, что с самого начала, с первой затяжки сигареты старшим братом на собственной кровати, это было провокацией именно с этой целью. Итачи об этом не думал, пытался не осознавать, действовал по наитию — где-то на поверхности пробегает рябь мыслей о деньгах, об отце, а в глубине — жажда… Непонятная жажда — эмоций, касаний, а лучше и того и другого да побольше, и неважно, какого характера, пускай это будут крики ненависти и драка, хотя бы так.              Поэтому губы Итачи искажались в довольной ухмылке, когда Саске в очередной раз попадался на крючок и взрывался. Это было так бездумно, нелепо, у него не было и шанса, но Итачи словно давал ему мнимую надежду, что шанс есть, и игрался с ним — не скручивал в один момент, а отводил удары, уворачивался, схватывал, тормошил, и наслаждался тем, как Саске копошится и вертится туда-сюда в его руках, мыча, рыча, изводясь в проклятиях — мучая самого же себя всем этим, в то время как Итачи, по сути, не делал ничего.              — Итачи, хватит приставать к Саске, — устало взмолилась Микото, прикладывая кисть ко лбу, пока Фугаку развалился на диване и уткнулся в какую-то газету, бормоча что-то про Америку и НАТО.              Старший, прижав в потасовке голову подростка к груди и начав взлохмачивать его черные волосы, подумал вдруг с усмешкой, что это прозвучало крайне двусмысленно, но озвучить шутку вслух не решился — сегодня его лимит злодейства и тирании был исчерпан, пора бы возвращаться в образ спокойного и мирного адекватного человека, который просто внешне нелюдим и вовсе не является таким бесстыдным бунтарём. В образ того, кем он был когда-то. Но он уже этого не помнил.              — Прости, Саске, — драматично прошептал Итачи, — я не хотел к тебе приставать.              — Чтоб ты умер, — яростно прошипел подросток, удерживая злые слезы от переизбытка чувств и глядя прямо в глаза брату, весь взлохмоченный, красный и влажный после драки.              — Ты уроки сделал? — нежно улыбнулся Итачи.              — Псих, — выплюнул младший срывающимся голосом. — Тебя это не касается. Пусти!              — Сделал? — слегка надавил парень.              — Был на половине, когда вы тут вдруг устроили ссору, — сиплым голосом сдался Саске. — Тебе-то что?              — Смотреть пойдем, — пожал плечами идеальный старший брат, так заботящийся о младшем. Саске усмехнулся в мыслях, что вещество под названием Учиха Итачи было способно менять агрегатное состояние в считанные секунды.              Прыгает из образа в образ. Срывается, получает свою порцию внимания, а затем вдруг снова становится нормальным. И ведет себя так, будто ничего не было. У него вообще нет ни стыда, ни совести, ничего… Как же он его ненавидит! Но…       Когда он такой, то не может сказать «нет». Разве что для виду…              — И зачем тебе смотреть, ничего я не собираюсь тебе показывать… — начал бубнить он, но уже на пятом слове его развернули за плечо и поперли на кухню, где на столе были разложены тетради и учебники. Своей комнаты у Саске не было, и он жил на кухне, обитая на диванчике, родители жили в проходной гостиной и тоже для сна раздвигали диван, так что своя комната была только у «главы семьи», который самопровозгласил себя таковым сегодня, но являлся им уже пару лет.              — Подъедаешь тут поди постоянно и толстеешь, — усмехнулся Итачи, поглядывая на лежащий рядом с тетрадкой пирожок.              — Не толстею я, — недовольно пробурчал Саске, садясь на железную табуретку, залитую во время какого-то давнишнего ремонта (вероятно, ещё до рождения Саске) всякой краской и штукатуркой.              — Ну… это стоит проверить, — серьезно хмыкнул старший Учиха, — а то вдруг мы именно из-за тебя всё никак не можем прокормиться, — якобы предположил он, и, нагнувшись к Саске, подцепил пальцем синюю футболку с облёкшим принтом каких-то механизмов, подымая её вверх и открывая себе вид на торс младшего брата.              — А-а, щекотно, блин! — завопил Саске, ударяя старшего по руке, тыкающей в живот.              — Ладно-ладно, — сдался Итачи, склоняясь над братом и его тетрадками. — Какой предмет?              — Химия… — протянул Саске, ознаменовывая начало часовой лекции, препирательств, тыканий в лоб, плечо и трепаний по макушке, а закончилось всё это с приходом родителей, которым кухня тоже была нужна. В итоге братья направились кто куда: Саске — в гостиную к телевизору, Итачи — в свою комнату, но в самый неудачный момент, до того, как он переступил порог своего убежища, у него зазвонил новенький телефон. Ну, рано или поздно это бы случилось, но хотелось подать трофей домашним как-то пафосно и помпезно, а не так, как это получится сейчас — с долей вины и оправданий. Он сбросил незнакомый номер, что принадлежал, очевидно, какой-то спам-фирме из разряда «купите наш электро-водяной ядерный насос на экологически чистом уране для очистки карманов в джинсах», и взглянул на брата, что уже сверлил его глазами, вцепившись в подлокотник дивана, на котором он успел разлечься и перевалиться через него туловищем. И взгляд этот кричал всеми фибрами его юной души отчаянное: «А ЧТО ЭТО А ПОКАЖИ А ДАЙ ПОСМОТРЕТЬ А ГДЕ ВЗЯЛ А КОГДА КУПИШЬ НОВЫЙ И ЭТОТ ОТДАШЬ МНЕ????!!!» — и Итачи вдруг на секундочку захотелось убежать из дома, пока мелкий набирал воздуха в грудь, чтобы всё это озвучить.              — Клиент попался щедрый, — пояснил заранее Итачи, пусть и туманно.              — В автосервисе?!              — Пф, — брат усмехнулся, — конечно, — и саркастично кивнул. — В парке.              — Это… с Кисаме, Сасори, Пейном… — начал неясно мямлить младший, выводя какие-то узоры рукой.              — Да.              — Но ведь… — он хмуро отвел взгляд. — Так ведь нельзя… а ты снова…              — Но он мне нужен, этот телефон.              — А если тебя найдут и посадят! — завопил вдруг младший Учиха, после чего резко закрыл рот рукой, сожалея о позорной выдаче всего, что скопилось на душе.              Итачи усмехнулся, раздумывая над тем, что сейчас у Саске в голове. Беспокойство за члена семьи или за дойную корову? Как-никак, функция в этом доме у него одна — зарабатывать… вот и всё.       Он сделал пару шагов в сторону Саске и произвел вновь привычный тычок в лоб.              — Прости, Саске. Тебя это не касается.              — Вот снова ты так, козёл… — обиженно пробубнил младший в ответ, потирая лоб. — Вы меня тут все за пустое место держите…              — Если бы я держал тебя за пустое место, — Итачи скривил губы в кислой полуулыбке, — я бы сделал вот так…              Он начал опускать корпус на младшего, наваливаясь на его тело.              — Эй, ты что делаешь?! — завопил подросток, безуспешно колотя легшего на него брата.              — Устраиваюсь на диванчике поудобнее, тебя же на нём нет, — резонно ответил Итачи.              — Хватит цепляться к словам и из всего устраивать цирк! — нервным, срывающимся голосом закричал Саске, ёрзая под братом и пытаясь выбраться, а ещё — не задохнуться. Итачи же лишь навалился сильнее, забывая про свою игру в отдых на диване и начиная уже просто вновь изводить беспомощного младшего щипками и щекотками.              — Это ты из всего устраиваешь истерику, Саске, — как ни в чем не бывало, вздыхая, заявил он.              — А-а-а, пусти-и-и! Урод конченный! Ублюдок! — вопил младший, не вынося щекотных касаний по рёбрам и подмышкам.              — Так, голубки, — пробасил вдруг откуда-то из проёма голос отца. — Давайте, двигайтесь. Заняли всё место! И вообще, Итачи, — отец деловито взял газету и направился в их сторону, — девушку бы тебе пора завести. А то ты уже, вон, — он кивнул в сторону Саске, — на брата начал вымещать всю свою нереализованную, так сказать, энергию…              — Это какую же такую энергию, отец? — совершенно откровенным и бесстыдным образом начал ёрничать Итачи, неторопливо поднимаясь с младшего, который переводил недоуменный взгляд с одного члена семьи на другого. — Просветите меня.              — А такую, сын, которая бушует там у вас, юнцов, в этом возрасте. И вот во что она выливается — в бунтарство, агрессию! — когда вы не реализовываете свой спермотоксикоз куда-нибудь в дырку…              — Ой-ой, Саске, — Итачи драматично нахмурил брови и расширил глаза, закрывая младшему уши, — не слушай, что пьяный папа говорит…              — А Саске потом тебе предъявит! Вырастет и предъявит, будь уверен, выучит слов умных, про сублимацию, и скажет тебе в лицо, что ты компенсировал на нём — и на нас всех тут, кстати говоря — свой недотрах мальчишеский, — активно жестикулируя раскрытой газетой, декларировал отец на потеху Итачи (или юноша только изо всех старался воспринимать это потехой?).              — Не поверишь, отец, но у меня в этом плане всё не настолько скудно, пускай и нестабильно…              — Твои случайные половые связи со старыми шлюхами, которые к вам приезжают на Мерседесах — или ты думал я не знал об этом? все знают! все! — это всё ничего не значит! Тебе нужна постоянная баба, одна, твоего возраста, а не за тридцать пять! И вот пусть весь твой максимализм и бунтарство сливаются в неё, — фыркнул Фугаку, после чего поднял пафосно из-за края газеты глаза. — Не забывая о защите конечно, щенок, тебе своих щенков рано…              — Нет у меня времени на такую. Саске, иди на кухню к маме…              — Саске пускай слушает батю, у бати высшее образование столичного университета — ни у кого в этом доме нет подобного больше! И я его получил сам, сам, не проёбывал, не покупал ничего, как в наше время!              — И подтерся им, — кивнул Итачи. — Славную службу оно тебе сослужило… не спрашивают же у тебя диплом, когда винно-водочные изделия тебе продают? Ну и к чему тогда? Зачем?              — Всё ваш капитализм…              — Мой что ли капитализм?              — А кто у нас главный потребитель в стране? Молодёжь!.. — завёл в очередной раз одну и ту же шарманку отец, предзнаменовывая новый спор, который длился долгих полчаса, пока оба не плюнули и не разошлись по своим углам. Саске же, если раньше смотрел на эти ежедневные сцены со страхом, теперь смотрел и на Итачи, и на отца, как на двух полных идиотов. На Итачи так — за то, что спорит с Фугаку и силится ему что-то доказать, а на самого Фугаку — потому что тот пытается совсем нелепо и жалко оправдать свою никчемную жизнь, загубленную алкоголизмом и излишней гордостью.              А затем в доме огни погасли; Итачи, как мертвец, упал в подушку, не раздеваясь, родители спали под мирный шум телевизора, а Саске лежал во мраке на кухонном диване, слушал, как гудит холодильник, пытался уснуть и думал, думал… Думал о том, что же папа и Итачи имели в виду — сублимация, энергия… Он понимал, в принципе, всё понимал. Всё расставлялось по полочкам, складывалось в голове так и сяк из обрывков фраз в целостную картину. Мол, у Итачи гормоны и ему нужно… нужно заниматься сексом, и он вместо того, чтобы вдавливать в диван девушку… вдавливает в диван Саске. Как же было неловко об этом думать! Но отчего-то так нравилось. И не переставало крутиться снова и снова: Саске — как вместо девушки Итачи. То есть как… как геи? А как оно — у геев? И это ведь плохо? Но в мире ведь есть такие люди, вдруг Саске — один из них? Или Итачи? А может, всё-таки, нет? И как понять?       Казалось, в тот вечер что-то в его голове перестроилось, но не кардинально, не словно сызнова, а так, будто встало, наконец, всё на свои места. И может, когда-нибудь, годы спустя, он будет думать, что тот вечер изменил его, пробудил то, чего могло и не быть, что могло и обойтись. Но потом, гораздо позже, вспоминая ещё раннее детство, в котором уже тогда со своим братом он играл роль то ли сестренки, то ли жены, он поймёт, что, вероятно, родился таким, и просто не понимал этого до того момента. Он и в тот момент не понял. Но это положило начало всему.              И для Итачи, который перед сном подумать ни о чем не успел, — тоже, потому что его мозгу сон не оказался помехой. Это был первый раз, когда ему приснилось то, от чего он проснулся в холодном поту. И в собственной сперме в трусах. Он оглядывал расширенными в ужасе глазами свою комнату, хватая ртом воздух, как рыба, а затем нервно, рывком, сорвал с себя футболку, скомкал её и начал вытирать с себя ею пот.       После утреннего душа он вышел на кухню и не мог даже толком смотреть младшему в глаза, в голове так и стояла одна и та же картина, навязчивые образы лезли и облепляли подсознание. Он уже не помнил, как и где, обстановка была каким-то типичным для сна бредом, вроде даже его мастерской, но одно он хорошо помнил точно: он трахал Саске, трахал со всем удовольствием, бесстыдно совращая его юное тело и сознание, размазывая по чистейшей бледной коже темные разводы машинной копоти и масла. А тот, как всегда, плакал горькими слезами, истерично срывающимся голосом между всхлипами обещал убить, но всё равно сам же подставлялся, прогибал спину в удовольствии и стонал, как котенок…              «Во сне мы себя не контролируем, — заверял себя Итачи, наливая в чашку кипятка и наблюдая за тем, как тот окрашивается в черный цвет от кофейного порошка. — Каждому снилась подобная несуразица, и не раз. Кто-то во сне и собак может… Всё отец со своими псевдопсихологическими бреднями».              — Са…-кхм! — подавился старший вдруг, обращаясь к младшему, после чего прокашлялся и обратился вновь. — Саске, подойди, — он достал из кармана джинсов купюру и протянул подбежавшему подростку. Процедура, происходящая каждое утро, не требовала лишних слов. «Сточишь что-нибудь в столовой», — говорил Итачи раньше, сейчас уже не считал это необходимым, как и обычную прибавку к этой фразе: «Посмеешь спустить на хуйню какую-нибудь — зад надеру».              — Нии-сан, я сегодня в сервис приду тачки поковырять? Ты обещал! — надул губки младший, вообще не обращая внимания на то, что ему только что в руку сунули денег и что воспитанные мальчики обычно в этом случае говорят волшебное слово.              Итачи кисло нахмурился, устало щуря глаза. После этого сна он не мог находиться рядом с этим предполагаемым объектом для траха.       Поэтому вновь извинился, ткнул в лоб и поторопился скрыться скорее за дверью, пока вслед ему ворчали очередные проклятия и обещания ножом-в-печень.              Так начинался новый дерьмовый день. Промозглый утренний воздух, как у всех, надоевшая толпа в транспорте, как у всех (потому что мотоцикл надо было заправить), попытки поспать, но не уснуть, придерживаясь за поручень, и одна и та же мысль изо дня в день и из года в год: «Почему бабки не могут ездить не в утренний час пик — они же на пенсии…». А потом, когда взгляд цепляется за очередной политический плакат с агитацией какого-нибудь депутата, шальная мысль, мол: «Был бы я у власти — запретил бы бабкам выходить из дома в час пик, вот что…». Хотя на самом деле Итачи был пацифистом и хотел мира во всём мире. Вот только этот самый мир вечно вынуждал его… на всякое, что этому же миру не на пользу, но что поделать.              -…чтобы принести мир, нужно оказаться у власти сперва, — хрипло басил сидящий за партой в кабинете рыжий одногруппник, собравший вокруг себя кучку приятелей, пока преподаватель по устройству автомобилей задерживается. Итачи, как полноправный член этой самой банды, направился теснить ряды туда же. — А чтобы чего-то добиться, нужно играть по правилам этого мира, ибо всякие там «начни с себя» и прочие лирические нравственные способы ничего не дадут, кроме бутылки в жопе от мужика в форме, который тебе её сунет туда на первом же митинге… о, Итачи! К первой паре! Вот это новости, здорово, братуха, — он весело потянулся жать руку, а потом Итачи со вздохом пошёл по кругу, сдавливая лапу Кисаме, затем изящную кисть Сасори, Нагато и аккуратную ручку Конан.              Итачи всегда на этих Ежедневных Саммитах На Тему Захвата Мира Студентами ПТУ №45 Группы 29 Залупаконоховска сидел молча, а когда решали что-то и шли на улицу с дубинками, шёл вместе с ними и делил нажитое.              Он, конечно, мечтал о мире во всем мире, но больше всё же он мечтал, чтобы хотя бы НДФЛ с 13% снизили, ну, на 3%, например… потому что после учебы чаще всего он шёл на работу, и два раза в месяц с работы к банкомату, и, получая у начальника после расчетный лист, вздыхал, сколько же он отдаёт государству, а мог бы на эти деньги себя или Саске на зиму одеть.       После этого не оставалось сил думать о либералах, демократах, капитализме и коммунизме, и вообще Итачи пришёл к такому философскому выводу, что «всё это одна параша, и обсуждать это по сотне раз на дню — как взбалтывать вновь и вновь чан с дерьмом».       Однако на фоне остальной гопоты сего учебного заведения Итачи не видел для себя больше иной компании, чем эта группка националистов с верой в собственное великое будущее, до которого они однажды доберутся из низов касты этой страны по отобранным в темных парках и переулках кошелькам и телефонам. Самому Итачи кроме этих самых кошельков и телефонов ничего не было нужно.              — Та-ак, — энергично и ехидно протянул преподаватель, стукая по ножке стула носком ботинка и глядя в ведомость, — следующий у нас… Учиха. Учиха Итачи, прошу пожалуйста, демонстрируйте.              Итачи вдруг выпал из астрала скачущих по зеленым купюрам налогов и бегающего за капитализмом коммунизма. Всё ещё отходя от мутной дымки прострации, он хлопал глазами и гадал, как в аудитории оказался преподаватель, если ещё секунду назад, казалось, Пейн что-то бубнил своим усыпляющим объемным глубоким голосом про «либеральных шлюх на службе политического чего-то там».       Он поглядел на усатого учителя в джинсовой робе, на плакат «МАСТЕР! ПОЛЬЗУЙСЯ ДИЭЛЕКТРИЧЕСКИМИ ПЕРЧАТКАМИ!», на огромный двигатель комбайна, что стоял в углу у доски на тумбе, а затем пришлось всё же задать вопрос:              — Что продемонстрировать?              По классу прошлись шёпотливые смешки и переглядывания, на которые Учиха мог разве что закатить глаза.              — Ну что же вы, Итачи, — усмехаясь, постарался состроить недовольное разочарование мужчина. — Элементарное же было задание — четырехтактный, весь цикл, в разрезе, на А4 формате в папке… Сегодня был крайний срок сдачи.              — Я могу вам устно рассказать цикл, я в автосервисе работаю каждый день, — решил хоть как-то выкрутиться Итачи, опираясь всем корпусом на парту и глядя на преподавателя из тени челки.              — Устно мы тут все цикл знаем, а мне нужно, во-первых, рассмотреть, как вы это видите визуально, а во-вторых, нам самостоятельные работы нужны в материальном виде, а иначе что мы будем показывать проверкам, м? Надо что-то карандашиком рисовать иногда, Итачи, дорогой!              «Думаю, если я поимею его в анал, ему понравится, и он не станет подавать на меня в суд, — язвительно рассуждал внутри себя Итачи, пока учитель уже бубнил о том, что даёт ему ещё один шанс до понедельника. — Однако же это не понравится мне. Тогда смогу ли на него в суд подать я?».              На перемене он оглянулся, сканируя сощуренным взглядом аудиторию и размышляя. Взгляд его быстро упал на старосту по имени Эбису, очкастого «ботана», что представлял собой присущее практически каждой группе в том или ином техникуме явление идеального отличника и вместе с тем забитого изгоя, которого ждёт дома мама с пирожками и борщом, приговаривающая, что её сыночек однажды точно станет большим начальником, а эти ободранные хулиганы сопьются и перестреляют друг друга в подворотнях — так это представлял Итачи, а как на самом деле жил Эбису, он не знал, и иногда задумывался только об одном: о вопросе, который, должно быть, не будет разгадан ни в какие времена — что эти отличники делают в ПТУ. Хотя ещё большей загадкой обычно была одна-единственная девочка в группе сварщиков или, как у них, автомехаников, хотя это уже совсем из другой оперы, и уж об этом Итачи не думал. Что он знал, так это то, что в группе самцов девчонка сразу становится неким показательным трофеем, отражающим статусность, поэтому Пейн и его группировка захапали себе Конан сразу, и она, к счастью, не была против. Они показали, кто в доме хозяин, а у неё появилась крыша.              Между тем Итачи уже подманивал к себе пальцем хмурящегося Эбису на разговор. Пока вся его компания сидит рядышком, самое время. Ботаник поломался от силы секунд десять, затем вздохнул и угрюмо поплелся к Итачи, понимая, что лучше уж по-хорошему.              — Эбису, — обратился Итачи, подымаясь с места, чтобы быть с одногруппником на одном уровне. — Мне нужна практическая с четырехтактным.              — И что?              — Сам понимаешь, — наклонил голову вбок Итачи.              — Не буду я ничего делать вам, — он показательно оглянул всю кучку приятелей Учихи, — после всего!              — А ты хочешь ещё больше? — он оглянулся к Кисаме, Сасори, и Пейну.              — А чего у вас там? — решил уточнить рыжий в пирсинге главарь, отвлекаясь от увлекательного диалога с Сасори.              — Не хочет входить в моё положение и помочь в трудной ситуации, — ёмко пояснил Итачи.              — Мда, вот очкастый урод! — высказался Кисаме. — Итачи пашет день и ночь, а он жмет какую-то элементарную практическую с парой схематичных рисовулек.               — Четыре такта — четыре рисунка, — угрюмо поправил Эбису, нервно потирая локти.       — Просто сделай мне эту работу к понедельнику, ладно? Подгоню я тебе чего-нибудь… придумаю… — продолжал гнуть свою линию Итачи.              Эбису раздражённо шикнул, понимая, что отказываться — только делать себе же хуже, и Итачи не оставит его в покое до последнего, как его компашка отморозков. А такой мирный внешне! Образ — аристократический! Но все они, все красавчики — говнари редкостные и уёбки!              

***

      Итачи, ускользнув с последней пары, отправился, наконец, в автосервис. Что бы ни говорили взрослые в его детстве о том, как прекрасна учебная жизнь, и как её нужно ценить перед тем, как начнется работа, сейчас он понимал, что всё это было откровенной ложью и жалкой попыткой взрослых выебнуться перед ребенком — с учебы он упорхал на работу чуть ли не на крыльях любви. На работе никто не втаптывает его в дерьмо, и даже начальство с рабочими обращается и то гораздо лучше, чем ведут себя со студентами преподаватели. Нет дребезжащих по ушам звонков, перемен, суеты, беготни и кучи отсталых ровесников вокруг — только взрослые люди в уютной рабочей атмосфере из десяти человек, которые в любой момент имеют право выйти покурить или поесть. И за то, что ты трудишься, тебе говорят «спасибо» и дают деньги. Он очень ценил свой коллектив, члены которого были гораздо старше его, однако общались с ним почти на равных, и порой он недоумевал, как люди этого возраста, попадая в сферу педагогики, превращаются в стремящихся самоутвердиться за счет учеников нервных животных. А может, ему одному с коллективом так повезло? Он не знал.              Он очень хотел бросить учебу и думал об этом часто. Но также он полагал, что контакты с одногруппниками в этом случае могут прерваться, и тогда он лишится своего ночного заработка. Да и совсем без образования, даже средне-специального, оставаться как-то не хотелось.       Придя в здание и поздоровавшись с персоналом, он, наконец, добрался до подсобки и с долгим могучим вздохом опустился на табуретку рядом с компьютерным столом, на котором расположились куча грязных кружек и большой монитор компьютера начальника с какими-то открытыми экселевскими таблицами.       Наконец-то парочка минуточек с закрытыми глазами. Тишина. Дзен. Все мышцы наливаются свинцом, гудят, и думать не хочется о том, что ему работать ещё восемь часов, но рука уже тянется к чайнику. Щелчок. И снова дзен и медитация, пока кипятится вода.              — О, правильно, попей чайку, отдохни, сегодня намечается наплыв, — подметил забежавший в подсобку начальник, Хатаке Какаши, и щелкнул пару раз мышью в таблицах, после чего загудел принтер.              Итачи мог бы ответить что-нибудь, но перед глазами его уже плыли очки Эбису, схемы четырехтактного двигателя в разрезе, и как коленчатый вал наматывает оборот за оборотом…              — Ну только не спи, ладно? Через десять минут ждём.              — Хорошо, — смог выдавить Итачи сквозь одеревенелые челюсти.              Захлопнулась дверь, и щёлкнул вскипевший чайник, зажурчала вода в кружке, окрашиваясь в чайный цвет — Итачи знал, что кофе — это ловушка дьявола, и от него через час захочется спать только больше, поэтому взял чей-то Липтон.              Активная трудовая деятельность и общение уже не так склоняли к желанию спать, как в темной подсобке. Ключ приятно лежал в руке, и Итачи с удовольствием ковырялся под капотом очередного автомобиля — всё же, это гораздо лучше, чем общаться с людьми. Только этот машинный запах уже осел в глотке.              — Итачи, — каким-то странным голосом вдруг обратился появившийся из ниоткуда Какаши, бегая глазами и театрально подымая брови, после чего начал говорить сквозь зубы, якобы притворяясь, что молчит, — там «изобретательница».              — Господи…              — Вот так вот и держимся на тебе, ценный ты наш сотрудник… мог бы тут хоть кофе носить, а пользы всё равно вагон, — усмехнулся Хатаке. — Иди, Ромео.              Итачи выудил из робы тряпку и начал вытирать грязь с рук резкими отточенными движениями, щурясь в пустоту. После чего, вздохнув, направился к знакомому спорткару-кабриолету красного цвета, на который гордо облокачивалась владелица на высоких каблуках и в платье салатового цвета.              — Здравствуйте, Цунаде-сан, — натянуто поздоровался Итачи. — На что жалуемся? — вопросил он, не договаривая усталое «на этот раз». Все коллеги уже повысовывали свои носы, чтобы насладиться шоу, потому что иначе это было никак не обозвать. Всё же, дамочка получила здесь своё прозвище не просто так, её изобретательность, казалось, не знала границ.              — Ах, Итачи-кун, — взмолилась блондинка, переплетая пальцы в красном маникюре, — теперь прикуриватель не работает… вечно с моей ласточкой что-то не так!              — Прикуриватель, значит, — деловито кивнул он, взметнув брови. После чего скрестил руки на груди, хмурясь в глубоких думах. — Ну тут нужна полная компьютерная диагностика всех электросистем автомобиля, это, знаете ли, будет не так просто…              Где-то за висящим на домкрате седаном уже еле сдерживали смех, слушая всё то, что городит Итачи, явно импровизирующий на ходу. Самым смешным в этой ситуации было то, что в здании не было ни одного человека, не понимающего, что он накручивает множество бесполезных услуг — всё понимала даже клиентка. Но именно за этим она и пришла.              — Генератор надо ещё осмотреть… — рассуждал с серьезным видом Итачи.              — «Генератор!» — тихонько пищал, как девочка, Ямато, утирая слёзы с уголков глаз и прячась за кассовым аппаратом, пока Какаши шипел на него, мол, «не ори, услышат».              — А может, конечно, и аккумулятор шалит, тут, знаете ли, дело может быть очень серьезным, я бы даже стартер проверил, ведь, вероятно, с проводкой что-то не чисто, нужно предусмотреть все варианты…              — Ах, Итачи-кун, вы такой умный мальчик, — залепетала женщина, — такой юный, а лучший специалист из всех, которых я знаю… Поэтому я ремонтируюсь только у вас! Кстати, а когда у вас обед?              Итачи оглянулся на Какаши, и тот активно закивал, прыгая бровями туда-сюда.              — Да вот сейчас как раз и обед, как вы вовремя приехали, — попытался натянуть улыбку подросток. Но не вышло.              — Ой, вы знаете, Итачи-кун, это всё моё шестое чувство, я всегда чувствую, пошлите, пошлите же, тут есть такой ресторан…              — Только давайте я сперва отнесу Ямато ваши ключи.              — Конечно! Я жду вас.              Итачи взял ключи и, снимая на ходу робу, направился сразу же к стойке, за которой уже веселились Какаши и Ямато.              — Предохранитель, — коротко сказал он, звякая пластмассой.              — И дураку ясно, — пожал плечами Ямато, принимая дары. — Даже ей ясно.              — Конечно, ей ясно, если она же его и вытащила, — невесело усмехнулся Итачи, направляясь в сторону подсобки, чтобы помыть руки.              Раньше это были проколотые шины, замена аккумулятора, жидкостей и масла, а теперь она добралась до панели предохранителей под рулем. Итачи, безусловно, льстило, что ради общения с ним кто-то настолько изощряется, но, всё же, отец был прав — был бы это хоть кто-то его возраста… Но с ними не ладилось. Он слишком необщительный, немного пугающий, создающий вокруг себя впечатление отчуждённости, и самое главное — разница между взрослыми женщинами и ровесницами была в том, что юные девушки вечно что-то требовали — подарки, время, внимание; а такие леди, как Цунаде, наоборот, с барским благодушием раздаривали ему всё сами в одностороннем порядке, теша себя этой игрой в покровительство.              Да, над ним так и тянулся язык подшутить, поддеть, уязвить лишний раз в аморальной продажности, но всё же, во-первых, он был парнем и с легкостью жал плечами, мол, женщина-то ого-го, кто бы отказался, а во-вторых, все прекрасно знали его положение. Он не мог себе позволить и лишней чашки чая.              — Вы действительно декан университета? — уже в ресторане, наворачивая, казалось, двадцатую тарелку салата, вопрошал Итачи.              — Да… и знаешь, нам нужны такие способные студенты, как ты. Ну чего тебе это ПТУ? С твоими-то мозгами!..              Итачи проткнул вилкой черную оливку, вжимая её в зеленый лист салата и продавливая. Университет. Это то, что он выкинул из своей головы и заставил себя об этом никогда не думать. Но, когда он ещё давным-давно мельком услышал, что она декан, он обратил на неё внимание сразу.              — Я… мне нужно много работать. Поэтому учебу я постоянно прогуливаю. А в университете нужна хорошая посещаемость и много денег. Поэтому не думаю, что для меня есть шанс учиться там… Но зато, знаете, Цунаде-сан, — Итачи отложил приборы и взглянул на женщину твёрдо и выразительно, — у меня подрастает младший брат, — он выдержал смысловую паузу, стараясь сделать максимальный акцент на том, что пытался упорно донести, — и я бы очень хотел, чтобы он поступил в ваш университет.              В этот вечер Итачи как никогда прежде тянулся к этой не особо приятной до сих пор ему женщине, ненужной ему женщине, потому что именно сегодня он чувствовал, что задыхается, что ему необходимо ухватиться скорее за соломинку, чтобы не провалиться в пропасть. Этот сегодняшний сон с участием Саске не давал ему покоя глубоко внутри, слова отца и даже собственные мысли. Он должен был, наконец, развеять все сомнения, убедиться, что он нормальный, что он просто устал, запутался, гормоны… Что он такой же, как и все. Ведь он был раньше, как все? Или всё это время не был?              Цунаде позвонила в сервис и обеспечила ему сегодня выходной. Они ездили на такси на берег моря, и Итачи было противно и как-то грязно на душе, что такую прекрасную вещь, как тонущее в бескрайних просторах зеркальных вод солнце, он смотрит в такой ситуации — с не тем человеком, в не то время, опорочивая всё великолепие момента.              А потом был отель, потому что на вилле Цунаде обитает её муж, старик, не пропускающий ни одной юбки, тот, кому она мстит, и сама этого не осознаёт.       И Итачи сделал всё, как надо, пускай и бесчувственно, будто бы по инструкции, без намека на творческое воображение и заинтересованность в процессе. Однако Цунаде этого хватало с лихвой, вероятно, ей даже льстило это ощущение мнимой власти и принуждения. Он ни разу не сказал ей ни единого слова преданности или хоть одного намека на симпатию, любовь. Он просто покорно шёл у неё на поводу.       Чтобы окончательно убедиться, что он пропащий.       Хотелось бы ему быть тем, кому достаточно бы было спустить в любую, и жизнь становилась бы прекрасна, даруя ему удовлетворение. Хотелось бы ему быть таким, как муж этой леди, таким, кому плевать, где, когда и с кем. Но он не мог понять этого. Даже завидовал.       Вместо того чтобы даровать ему что-то, эта ночь лишь опустошила его душу, оставляя кислый привкус отвращения непонятно к чему. Ко всему.              Часов в десять вечера, опрокинув очередной бокал виски, который упросил у Цунаде вместо вина, он оглянул номер, женщину, что уже почти уснула рядом с ним, сидящим на постели, и вспомнил о кое-чем важном. Он натянул свои джинсы и футболку, провонявшие сигаретами, бензином и маслом, и вышел из номера, оглядывая белый коридор с множеством репродукций на стенах. То были разные индустриальные мотивы, ночные виды, мосты, и он неторопливым шагом плыл меж этих образов своей нетипичной для парня его возраста кроткой походкой маленьких шажков. Наконец, он нашел лестницу, спустился на ресепшн и попросил позвонить.              — Алло, мам, — опираясь всем корпусом на стойку, обратился он, прижимая трубку к уху. — Нет, я сегодня не вернусь. Саске сделал уроки?.. Угу, а ты дашь ему денег с утра?.. Да, ладно, давай.              Он положил трубку и вышел за двери гостиницы, нашаривая на ходу пачку сигарет. Хорошо курить и грустить в красивом незнакомом месте поздним вечером. И это было действительно красивым местом на возвышенности, откуда открывались виды на лес и море.              Эта ночь не принесла ему ни капли избавления, лишь больше раззадоривая аппетит. Лишь больше подчеркивая какую-то неполноценность внутри, пустоту, вакуум, который стремился заполнить себя чем-то и никак не мог, сдавливая всё внутри, стягивая до боли.              Отчего он голодал? Что ему было нужно в этом мире? Что бы принесло ему избавление?              Ответ маячил где-то на поверхности, но волны собственных сомнений, неприятия, отгоняли его подальше, и он убеждал себя глядеть куда-то на дно, в черную глубину, где ничего не было.              Стоило моргнуть, и снова перед глазами оказывались события этой ночи: большие груди с родинкой, поцелуй с кислым вкусом вина, широкие бедра, узкая загорелая спина с бледными следами от лямок купальника. И он не мог понять, отчего вместо того, чтобы ощущать себя завоевателем, хищником, он ощущал себя вывалянным в грязи. При всём уважении к этой женщине, против которой он ничего не имел. Он чувствовал, что так бы было с любой. И с любым. Наверное, ему омерзителен контакт с людьми. Он относился к ним хорошо на расстоянии, но не мог принимать так близко к себе.       И когда в непослушной, своенравной памяти всплывал вновь и вновь его сон, он приходил к очевидному выводу, что в этом мире есть одно исключение из этого правила.       Это казалось проблемой.       Но, может быть, если об этом не думать, всё пройдет само по себе, и жизнь сама выровняет, отшлифует выступающие девиантные грани?..