В доме горит свет

      — О-о, а вот и он! — пафосно заворчал Фугаку, нагибаясь с дивана к стоящей рядом табуретке, на которой были бутылка водки, рюмка и бутерброд с колбасой. — Трагичная жертва капитализма, мой родной сын, продающий себя за обед в дорогом ресторане и ни капли этому не смущающийся!              — И тебе доброе утро, — устало протянул Итачи, проходя в гостиную. Как же его бесило, что, чтобы попасть в свою комнату, ему каждый раз нужно было проходить через эту чертову гостиную родителей, в которой всегда, как на стреме, его ждёт пьяный папаша с очередным идиотским замечанием. — Вижу, ты уже собрал все сплетни и нажрался. Как говорится — кто рано встаёт…              — …тому Бог подает, именно так, да. Ты хоть припер чего домой, а, добытчик?              — Каким образом? Совать хлеб и сахарные пакетики в карманы? — Итачи поглядел на отца, как на дурака.              — А хоть бы и так! Были времена, знаешь, когда люди так и выживали: хлеб — в карманы! Уж раз терять гордость и спать за еду, — Фугаку с чувством откусил бутерброд и начал жевать, — так хоть тевять оконщательно, — наконец, он сглотнул, — а не наполовину.              В этот момент в голове Итачи будто что-то отключилось. Он даже не успел о чем-то подумать, что-то решить, что-то осознать. Будто кто-то дернул рубильник света, и сорвал с Учихи все внутренние барьеры, оставляя его слепым во тьме.              — А кто… — тихо заговорил он, темнея в лице, растворяя взгляд где-то в полу. Шумный телевизор подавлял этот внутренний крик, который никому не был интересен — отец уже тянулся к газете. И внутри Итачи словно сорвало дамбу — он набрал в грудь одним резким громким вздохом воздуха и поднял налившиеся кровью глаза, сжимая кулаки. — А кто меня довёл до такой жизни?! — взревел он криком, так, как не кричал ни разу; срываясь в бессилии, в ненависти к себе и ко всему вокруг.              Отец поднял на сына свой привычно скептический взгляд с долей удивления. Он молча глядел на Итачи, что испуганно оглядывался, задыхаясь, а потом щелкнул зубами и вбежал в свою комнату, хлопнув дверью, и сразу же, зажмурившись, упал всем корпусом на неё, вжимая голову в плечи. Итачи хотелось просто исчезнуть поскорее, притвориться, что всего этого не было, но вскоре он услышал голос отца.              — Прости меня, сын! — развязным, почти что веселым, пьяным тоном кричал в стену Фугаку, активно жестикулируя руками. — Прости меня, что я просрал тот момент, когда эта страна стала такой, что моему сыну, образцовому представителю пролетариата — рабочего класса — приходится быть шлюхой и спать с буржуазной кошёлкой, которая и сама, чтобы выбраться из низшей касты, спала черт знает с кем!              — Заткнись! – срывающимся, прыгающим с рыка на писк, тоном закричал через дверь старший сын, позорно выдавая одним лишь голосом свои слёзы. — Иди работай! Работай, блядь!              — Сынок, твоего отца нигде не ценят, ничего не могу поделать. Они же насквозь прогнили, эти идиоты, и ничего не понимают… — важным, искренне обиженным тоном начал рассуждать Фугаку, покачивая в руках рюмку. — Если бы не эти чертовы Сенджу, которые подставили меня, обвели вокруг пальца…              — Всё! Я убью тебя! — резким пинком открыл собственную дверь Итачи, врываясь в гостиную. Слёзы уже высохли на щеках, оставляя алую ярость. — Давно пора было это сделать, — прошипел он, вцепляясь в шею Фугаку и вдавливая того в диван.              Он чувствовал, как сильные, жилистые руки отца колотят его по бокам, предплечьям, рёбрам, но голова уже была полностью затоплена в буре сильнейшей дозы адреналина, скачущего по венам галопом от сумасшедшего сердца, не давая мыслить и испытывать боль, видеть что-либо вокруг. Мягкая, горячая шея продавливалась под ладонями, и Итачи ощущал, как хрустят под пальцами жилы, связки и твердая гортань с адамовым яблоком. И чем явственнее он пропитывался этими ощущениями, тем сильнее его накрывало в отчаянном страхе и непреодолимом желании скорее довести дело до конца — убить, убить, — и всё закончится, всё.              — Итачи! – краткий, но до ужаса, до отчаяния пронзительный женский крик разбил мутную воду хрипов отца и шума телевизора, после чего Итачи затрясли со всех сторон, и он слышал, как мать кричала «Итачи! Итачи! Отпусти его!», как она вцепилась в его руки, но от этого сопротивления, от этих просьб, он ещё сильнее коченел, ещё больше разъярялся и не мог, не мог отпустить, не отрывая от закатывающихся глаз отца взгляда. Итачи, вероятно, стал бы убийцей в тот день, если бы его не окатило ушатом воды одно отчаянное: «Нии-сан!».              Стоило ему услышать крик брата, как всякие силы покинули его, и пальцы расслабленно спали с покрасневшей чужой шеи, а потом он просто рухнул на диван рядом с кашляющим отцом. Никого не слушая и ни о чем не думая. Будто утонувший на дне океана лайнер — в собственном барьере из толщи воды, через которую не проходило ничего.              — Как и ожидалось от моего сына, — нервно усмехаясь и бесконечно трогая шею, пробасил хрипло отец. — Стальные яйца, — заявил он и опасливо сглотнул, протягивая руку к бутылке. — Гордый, прямо как я, ага, — он кивнул сам себе и взглянул сперва на шокированного Саске, а затем на перекрещивающуюся жену. — Микото, тащи рюмку ему!              — Ф-фугаку…              — Быстро давай, шевелись, — он нетерпеливо помахал рукой, — это ему моя дань уважения. Мужика вырастил. Неблагодарного правда!              На весь дом раздался слоновий топот — так по дому бегает Саске, подумалось Итачи. Сквозь толщу воды своей отчуждённости от реальности только этот топот он и слышал. Потом щелчок в ванной. Потом как Саске включил воду. Потом как Саске начал плакать, надеясь, что за шумом воды его всхлипов никто не услышит.              Итачи тоже хотел плакать, но в его лицо уже совали рюмку водки. А он устал, и он хочет исчезнуть.              — Оставь меня, — прохрипел он, лениво отодвигая рюмку и утыкаясь лицом в поверхность дивана.              Потом он всё же дополз до своей кровати, рухнул в неё и просто лежал в прострации, стараясь совсем ни о чем не думать. Так началось не самое лучшее утро его выходного дня. Но лучше уж так, чем оставаться в гостинице ещё хоть минуту с Цунаде.              Постепенно конфликт улегся сам собой. Итачи подремал, поспал, послушал музыку в телефоне, покурил в форточку, и к вечеру он уже спокойно перемещался по квартире, как и все остальные, а затем в его комнату вдруг постучался Саске, и старший брат удивленно его впустил.              — Нии-сан… Я хотел поговорить… — крайне смущенно начал младший, присаживаясь рядом со старшим на кровать. — А у тебя всё-таки есть девушка?              — Пф, — Итачи усмехнулся, начиная искать в карманах пачку сигарет и зажигалку. Найдя, наконец, искомое, он закурил и, сощурившись, уставился прямо на подростка. Тот начал заметно волноваться ещё больше. — А что, если есть?              Старшему доставляло удовольствие наблюдать за реакцией Саске и пытаться разгадать, что за ней кроется. Зависть? Любопытство?       …Ревность?       Вероятно, зависть. Всё-таки, в возрасте Саске ходить без девушки может быть не престижно.              — Да просто интересно… хоть знать, где ты там по ночам гуляешь… — начал бормотать мальчишка, съеживаясь и бегая глазами по комнате.              — Не притворяйся, что у тебя нет ушей и глаз, маленький брат, — закрыв глаза и медленно выпуская дым, вымолвил Итачи. — Я знаю, что ты в курсе, где я был и с кем.              — Тебя правда даже накормили в элитном ресторане? — тихонечко, опасливо поинтересовался младший, теребя шнурки на поясе шорт.              — Угу, — кивнул Итачи и, чмокнув губами, выпустил настоящее молочное кольцо, как в каком-то кино. И чего все прицепились к ресторану? Неужели НИКТО из них не может понять, что главная цель Итачи совсем, совсем не в том, чтобы разово поесть? Почему все вокруг такие глупые…              — Круто, — хриплым голосом выдохнул Саске, и Итачи понял, что так неохотно младший отзывается явно о ресторане, а не о выпущенном мастерском колечке дыма.              — Завидуешь?              — Наверное… но не похоже, чтобы ты был радостный, так что я не знаю. Тебя обидели, да? Эта женщина? Или папа?              — Ц, как женщина может обидеть, глупый брат, — тихонько и как-то мрачно засмеялся Итачи, откидываясь на подушку и утягивая Саске к себе на плечо, после чего начал мирно гладить его по голове. Саске пару раз кашлянул ему в шею от дыма, и Итачи потянулся к подоконнику за своей пепельницей, роль которой играла баночка Нескафе, чтобы затушить сигарету. — Меня… никто не обидел. Я просто устал.              Вчера ему нужно было внимание Саске в виде криков и слез, а сегодня ему нужна нежность. Саске каждый раз всё принимает за чистую монету — и объятия, и издевки. Каждый раз искренне радуясь первому, каждый раз искренне плача от второго. Ничему не учась.              — Я… не волнуйся, брат, — Саске уверенно приподнялся на локтях и перекинул одну руку через туловище Итачи, чтобы смотреть ему прямо в глаза, — я скоро вырасту и тоже буду работать!              По лицу старшего растеклось приятное тепло от крайне редкой искренней улыбки, и рука сама потянулась к щеке Саске, к его челке, к его прядям… Он чуть склонил голову вбок и убрал черную прядь младшего за ухо.              — Сначала ты закончишь институт, — Итачи был уверен в этом так же сильно, как в том, что Земля, как и любые другие планеты, имеет сферическую форму и не стоит на китах. — А потом, да, у тебя будет самая лучшая работа.              — Но до этого ждать ещё долго… Поступить, закончить… — недовольно начал ворчать Саске, неосознанно наваливаясь на Итачи сильнее.              — А куда тебе торопиться, Саске? — вздохнул брат и притянул к себе младшего снова, чтобы тот уткнулся носом ему в шею. — Наслаждайся тем, что имеешь. Просто учись на отлично, ладно? Не подведи меня. И вообще, ты вроде убить меня обещал, помнишь?              — Угу, — грустно хмыкнул Саске, обдавая нежную кожу на шее Итачи потоком воздуха и задевая её губами так, что у того прошли мурашки по коже, и сбилось дыхание. Он напрягся всем телом, на секунду впиваясь в плечи Саске ногтями.              Сочтя разговор оконченным, он поторопился скорее согнать с себя брата и выставить его за дверь. А затем выкурил три сигареты подряд, нашептывая себе под нос бесчисленные ругательства и потирая вновь и вновь шею, которую жгло.              

***

             — Итачи, ты как всегда со своими прогулами все новости пропустил, — заявил Пейн, глядя на только что вошедшего в кабинет Учиху спустя пару дней, во время которых он только работал и на учебу не совался.              — Как я могу всё пропустить, если ты всегда обо всём мне сообщаешь? — незлобно фыркнул Итачи, доставая из пакета-майки тетрадь и ручку. — Что произошло?              — Параллель расформировывают, и много студентов перейдет к нам. Я хочу завербовать любопытных новичков. Их представят сегодня, будьте все готовы.              — Мда, — ёмко выразил всё своё мнение касательно этого вопроса Итачи и открыл тетрадь, чтобы повторить схемы.              Когда прозвенел звонок на перемену и он увидел этих самых новичков, он пожалел, что отнесся к вопросу настолько равнодушно. Эти самые ребята представляли собой полный — иначе не выразиться — пиздец, и Пейн едва ли не прыгал на стуле, как на горячей плите, кончая в штаны от восторга. Это были люди его типа, ну, то есть, ебанутые люди.              — О-о-о, смарите-ка, металлюга! — развязно крикнул один из них — вероятно, самый шумный парень — растягивая на лице довольнейшую, откровенно радостную улыбку, с неясными отголосками какой-то кровожадности в глазах, что были уставлены прямо на Итачи.              — Откуда тебе знать, может, я поп, — скептически отмахнулся Учиха, не с целью потроллить, но просто нельзя было удержаться. По факту он отращивал волосы просто из собственных эстетических соображений, но нарекали его по этому поводу уже и так, и эдак.              — Да не-е, видно же, что металлюга, как я! — загоготал оппонент и подошёл ближе. — Будешь играть в нашей группе! Я Хидан!              — Ого, так у вас и группа есть, — глаза Пейна уже сверкали в блёстках слепого обожания, — чудесно. В искусстве власть над массами — вот он, истинный инструмент пропаганды…              — Чувак, ты, я вижу, тоже нефор! Панк? — широко и хищно улыбнулся Хидан, глядя на рыжего в пирсинге и щелкая челюстями. Итачи его активность и нервозность уже не нравились.              — Пейн, — представился лидер, и все загоготали, очевидно, проведя параллель между созвучными «Пейном» и «Панком». — А достойного ярлыка для себя ещё не придумал. Называют националистом.              — Фашик что ли? — усмехнулся громко новый знакомый.              — Точно нет, — ехидно протянул Пейн. — Просто мечтаю выебать этот мир в сраку.              — Мы подружимся, — уже точно заявил Хидан и обернулся к оставшимся двум товарищам, что всё это время наблюдали за действом молча. — Это Дейдара, — он показал на одного из них, блондина, и тот сперва нахмурился, но потом широко улыбнулся и сверкнул голубыми глазами. — И Какузу. Сразу предупреждаю, что Какузу капиталист и еврей, жадный до бабла — с ума вас сведет своими бесконечными проектами финансовых пирамид, сект и прочих сомнительных старт-ап’ов.              — Жажда денег — необходимость в нашем капиталистическом мире, — тихо, но четко проговорил Нагато, неожиданно проявляя публично свою скромную персону. — Она ещё не обозначает приверженности к идеологии капитализма.              — Вы просто плохо знаете Какузу…              — А может, Какузу плохо знает капитализм?              — Да мне просто посрать, — нагло пожал плечами предмет обсуждения и прошёл к пустой парте.              — Люди, умеющие зарабатывать, нам тоже нужны, — заключил в итоге Пейн, скрещивая руки на груди. — А ты чего расскажешь о себе, Дейдара?              — А я люблю взрыв, — громко заявил блондин, широко улыбаясь и едва не высовывая язык.              — Петарды? — ехидно хохотнул Итачи.              — Не-е, — развязно протянул Дейдара, — мет, кокаин.              — Ясно, — вздохнул Учиха и спрятал руками лицо. Учебу и правда пора бы бросать. Валить отсюда. Бежать подальше. — Пейн, — он наклонился вдруг к лидеру, переходя на шёпот. — Я обычно молчу, конечно, но… Разве не глупо набирать в группировку с единой политико-социальной целью столь разношерстный контингент? Лебедь, рак и щука…              — Пока что у нас только одна цель, — пафосно начал рыжий, поднимая указательный палец для выразительности, — срубить денег. А деньги нужны всем. После этого этапа ненужные отсеются, хотя, скорее всего, примкнут к нашей идеологии.              Итачи пожал плечами и кивнул.              Пускай до сих пор не был уверен, что хоть кто-то в их группе, кроме Пейна, имеет представления о его — то есть якобы их общей — идеологии. И была ли вообще у Пейна идеология.              

***

      — Короче, — начал Пейн, обращаясь к своим старым приятелям и новичкам, сидя поздно вечером на скамейках у какого-то памятника, — стало больше людей в нашей тусовке — значит нужно больших клиентов обслужить. Пойдем в тот райончик, где у нас цветут и пахнут самые зажравшиеся граждане. А потом делим всё поровну — значит и вкладываются все одинаково — и бухаем пивко.              — А знаете, — вдруг заговорил Хидан, чиркая зажигалкой у кончика сигареты, после чего затянулся и продолжил, — говорят, некоторые ребята, если шестёрами в банду попадут, гораздо больше бабла имеют.              — В банде быть нужно двадцать четыре на семь, — махнул рукой Пейн, — это не наш вариант.              — Телки, герыч, уважуха… — не слушая Лидера, продолжал мечтать Хидан, пуская дым изо рта. — Блин, как охота выебать тёлку…              Одногруппники сразу неосознанно всей кучей перевели взгляды на Конан, что скривилась в отвращении и закрыла рот рукой, сжимая меж пальцами сигарету.              — Ну не обижайся, мы ж мужики-работяги, автомеханики, — примирительно поднял руки Хидан, расплываясь в гаденькой улыбочке. Некоторые другие парни тоже начали усмехаться, и Конан только осталось закатить глаза и хмыкнуть. — Какая она у вас вечно грустная… Будто дерьма нае-…              — Не лезь к ней, — строго приказал Пейн, метая в новичка холодный взгляд.              — Понял-понял… — снова пошёл на попятную Хидан. — Я ж говорю, это самое, просто трахаться хочу — пиздец. Ну вот чего я пошёл в это ПТУ для технарей? Надо было в пед пойти, вот где, говорят, цветники ебучие просто… Каждую можно пивасиком хорошенько угостить, и точно даст — ну рай. А тут, блин, и угощать некого — всё уже украдено до нас — хоть по кустам лови.              — Ну да-да, угостил, и дала, — закатил глаза Сасори. — Байки из журнальчиков. Верь больше.              Итачи решил прикорнуть, сидя на скамейке, пока никто не видит, но одним ухом всё же слушал этот бред, который пускай и был совершенно ему неинтересен, но был настолько провокационной темой, что стоило держать ухо востро — вдруг драка.              — Ну я же сказал «хорошенько»! Надо так нашпиговать, чтоб двух слов связать не могла, кроме «Вазьми миня, Хидан!» — загоготал новичок. — Она потом может и не вспомнит даже ничего, в идеале.              Конан достала вторую сигарету, смотря куда-то в сторону гаражей и притворяясь, что её здесь нет, она ничего не слышит и эти темы её не задевают.              — Пойдемте уже урожай собирать, — устало вздохнул Нагато, запрокидывая голову, и его красные волосы сверкнули в желтом свете фонарей.              — Сейчас, погодите, — вдруг подал голос Дейдара, размахивая руками, — ширнусь, — бесстыдно объявил он и опустился на колени перед скамейкой прямо рядом с сидящим на ней Итачи. Он достал какой-то пакетик с белым порошком, дисконтную карту семейного супермаркета и начал делать дорожки прямо на скамье.              — Хм, — Сасори, что стоял прямо позади согнувшегося над скамейкой Дейдары, гадко усмехнулся, — так и хочется ему поджопник залепить, — он демонстративно поднял носок, что почти уперся блондину в зад.              — Только попробуй, и я урою тебя, — глубоко шмыгая носом и подымаясь с колен, ответил Дейдара, после чего услышал ещё один глубокомысленный хмык, и на этом конфликт был исчерпан. Потом они пошли вдоль гаражей, и были всякие лекции за ЗОЖ, пять шуток про наркоманию, бесконечный троллинг над Дейдарой, который пытался донести до остальных, что порошок — это взрыв и без него нет искусства и нет красок в жизни.              А Итачи бесконечно ловил себя на том, что не сводит с карманов Дейдары глаз, зная, что находится в них. Он, черт возьми, тоже хотел попробовать. Пускай и прекрасно понимал, что наркотики — это залупа. Но в мыслях о том, что сейчас он прогуляет всю ночь ради каких-то копеек, а потом ему снова на учебу, потом на работу, а потом домой к бате-алкашу, который снова будет его унижать… ему казалось, лучше быть наркошей, чем Учихой Итачи. Забыться в порошке, и больше ты ничто. Но он так не мог. У него ещё был Саске.              За ночь они ограбили троих. В этот раз был звездный час Хидана — он с удовольствием залечивал гражданам речи о том, что Бог велел делиться нажитым и он несет его волю, аки Христос. Остальная толпа студентов была просто в качестве устрашения, и Итачи вечно спал. Как всегда, среди клиентов нашёлся герой, возомнивший себя Джеки Чаном и попытавшийся вспомнить какие-то приемы из дзюдо, выученные ещё в школе. Конечно, против такой толпы у него не было и шанса. Кстати, денег у него тоже был шиш.              Под утро Итачи дополз, наконец, домой. Он поднимался по лестничным пролетам, проводя пальцем по белой штукатурке стен, исписанных разнообразными надписями вроде «Изуми+Итачи=♥», ещё из далекого детства. Он даже не обращал на эти надписи внимания — настолько привык, а Изуми стала просто еле знакомой девушкой из соседнего подъезда, с которой они кратко здороваются при случайной встрече — и на этом всё. Кстати, тот, кто писал эти надписи, когда-то лучший друг, тоже давным-давно пропал из его реальности, уходя далеко вперед новыми этапами жизни вроде института, работы и семьи. Как и Изуми. А Итачи… у Итачи своя жизнь. Своя судьба.              Наконец, он добрался до двери и забренчал грохотом ключами в замке — по-другому открывать двери не выходило. Конечно, вся семья на секунду проснулась, поворочалась в своих теплых постельках с бубнежом вроде «Ох Итачи этот полуночник опять бродит до утра бла-бла-бла» и уснула обратно.              Он прошёл на кухню выпить воды и светил всюду телефоном, чтобы не включать свет и не будить спящего на кухонном диванчике Саске.              Вроде выпил пива совсем немного, а уже такой сушняк. Итачи быстрыми глотками выпил стакан воды из-под крана.              Саске спит. Во сне у него такое недовольное милое лицо. Итачи терзало странное чувство на грани «как же хочется прикопаться, помучить его сон» и «вот бы сохранить навсегда эту безмятежность». Он не удержался от того, чтобы склониться поближе — его, совсем сонного, немного пьяного, так тянуло сейчас к спящему младшему брату, будто тот мог поделиться с ним капелькой своего мирного бытия, этой, казалось бы, идиллии, которую Итачи сам же для него и создавал.              Банальное желание поцеловать, как в дешевом кино, или провести пальцем по щеке. Почувствовать себя немного участным к нему, ведь, если честно, глядя на Саске спящего, он чувствовал себя слишком одиноко. Потому что Саске спит, и ему просто плевать. А если бы он не спал, то смотрел бы только на Итачи — Итачи выудил бы из Саске всю необходимую долю внимания к себе любыми способами, как делает это всегда. Но теперь он просто элементарно завидовал тому, что сейчас Саске нужен только он сам и его сон, и ничего больше. А Итачи сейчас нужно много-много всего, хотя бы один взгляд.              Унылые мысли Итачи вдруг резко прервались, когда Саске неожиданно захрапел, причем так грозно и устрашающе, что старший не удержался от смешка и даже хихикания.              Хорошо, что он сходил на кухню, теперь можно и поспать. Правда, на душе всё равно оставалось такое липкое тоскливое чувство…              

***

             Каждый раз после ночных гуляний Итачи не хотел прогуливать учебу. И каждый раз не мог встать и посылал утром всё нахуй. Всё же он человек, а человеку нужен сон, будь он хоть тысячу раз идеальным.              В том, чтобы прогуливать учебу, был только один минус — сидящий дома Фугаку. С утреца он самый мерзопакостный, и избежать встречи с ним практически невозможно. Обычно Итачи, даже проснувшись и понимая, что не уснет, ещё долго лежал в постели и стонал от голода, только бы оттянуть выход в гостиную и встречу с отцом на подольше.              И сегодня он поступил так же, выбираясь из своей норы уже за полдень.              Каково же было его удивление, когда он понял, что дома совсем один. Вероятно, отец вышел купить себе спиртового топлива, на котором существовал уже долгие годы?       Но нет, он не возвращался довольно долго. И Саске тоже где-то пропал.              Поэтому Итачи, как избранный господом царь и барин своего поместья, в блаженном кайфе развалился на диване у телевизора с бутербродом, кофе, сигаретой и пультом. Он наслаждался каждой секундой этого одиночества, этого отдыха, и пытался, как мог, заглушить пищащие где-то на периферии сознания обвинительные голоса преподавателей «Итачи, вы такой умный мальчик, зачем вы прогуливаете учебу бла-бла-бла». Вероятно, это был самый лучший день для него за последний месяц или даже больше.              Наконец, спустя часы его мирного блаженства наедине со второсортными мясо-ужастиками по кабельным, в доме загрохотал замок, и по доносящемуся из коридора «Фу, опять накурили! Ну как так можно!» он понял, что с работы вернулась мама. Из-за шуршащего звука магазинных пакетов у Итачи, как у собаки Павлова, потекла слюна, и он инстинктивно поднялся и пошёл в коридор, якобы помочь расфасовать продукты, но на самом деле просто ухватить скорее самое вкусненькое. Он обожал сладкое.              Сегодня мама была как-то необычно весела, и Итачи смотрел на неё со скептицизмом. Как можно чему-то радоваться, когда ты получаешь на работе меньше сына и дома тебя ждет муж-алкаш? Его раздражала эта беспечность, эта попытка притвориться, что всё хорошо. Он не думал о том, что если бы Микото выпускала из себя каждый день тучи депрессии, то эта квартира стала бы ещё мрачнее. Но он думал о том, что мать могла бы, могла бы что-нибудь сделать, она должна была, должна, но не сделала ничего… и улыбается. Напевает какую-то песню.              — Итачи, — она не стала долго томить и решила поделиться радостной вестью сразу, стоило ей поставить чайник на газовую плиту. — Папа устроился на работу!              У Итачи чуть конфета не вывалилась из рук.              — Опять? — вздохнул он. — Он снова не продержится и недели. Ведь «его Высочество нигде не ценят».              — В этот раз всё будет по-другому! — уверенно заявила она, открывая холодильник. — Начальник — какой-то его давний друг. Ему даже зарплату пообещали большую!       — Хм, — Итачи разве что оставалось недовольно хмыкнуть. Годы наивности, когда каждый раз казалось, что уж теперь всё точно станет хорошо, давно прошли. Никому нельзя доверять. Люди — эгоистичные слабаки, а его отец — особенно. Если бы он, Итачи, не взял всё в свои руки, не пошёл бы работать, страшно представить, что коллекторы бы сделали с ними. Может, у них бы даже органы опеки отобрали Саске за жизнь в такой нищете. А Фугаку было плевать. Он не умел работать в коллективе, не умел подчиняться и молчать, когда нужно, поэтому зачастую его даже не увольняли, а он уходил сам, и, конечно, в запой. Этот случай исключением не должен стать…              — Кстати, а где Саске? — Микото оглянулась по сторонам кухни. — Обычно я прихожу уже позже его.              — Не знаю.              — Может, гуляет с друзьями?              Итачи громко звякнул кружкой, поставив её на стол. У Саске есть друзья? Ну да, вроде какие-то были. Он, конечно, смотрит на всех вокруг, как на дерьмо, но хоть какие-то друзья обычно есть у каждого, а уж у такого красивого мальчика, как Саске, — особенно, ведь его можно стерпеть за одно только это.              Но достойны ли Саске эти люди? Хорошие ли они? А вдруг они испортят его или обидят? Хватит ли у младшего брата своего ума, чтобы различить, кто из серой толпы вокруг ещё более-менее нормальный, а на кого и смотреть не стоит?              Вдруг эти друзья — такие, как Дейдара? Укурыши, преступники? В его возрасте таких уже полно.              Итачи ведь не может уследить за всем этим. Он вообще не знает ничего о жизни Саске за пределами дома.              Лучше бы Саске был вовсе один, чем с риском нарваться на каких-нибудь отбросов…              Итачи скуривал уже вторую сигарету в этих беспокойных мыслях. Сегодня по графику у него была ночная смена — да, иногда людям присиралось чинить машины и ночью, а их автосервис и рад был им помочь. И, благодаря этому, Итачи смог всё же застать младшего вечером, когда тот, наконец, вернулся.              —…да просто этот Наруто, блин, такой кретин, — с каким-то ненатуральным, напускным недовольством говорил Саске маме уже на кухне, когда Итачи туда вошёл. — Возомнил себя… вот и пришлось с ним туда-сюда, это ему докажи, то… так и прогулял допоздна, теперь даже на уроки сил нету.              — Во-от как, — Микото улыбалась от души и сияла, слушая истории младшего сына и додумывая за недоговорённостями мальчишеские дружеские приключения.              — Об учебе не стоит забывать, — разрушил идиллию Итачи своим появлением и прошёл к холодильнику, чтобы просто его открыть, постоять, посмотреть и уйти, ничего не взяв.              — Ты сам прогулял сегодня! — вздернул нос Саске. — Я хотя бы не прогуливаю.              — Ещё бы ты прогуливал. По жопе получишь, — бескомпромиссно заявил Итачи, пожимая плечами. — А у меня ситуация другая.              — Ничего, папа с завтрашнего дня работает, и больше ты тут не сможешь командовать, — сложил руки на груди младший. — Кончатся твои показательные жертвенные страдания и курение в любой части дома. Папа снова станет главным.              — Пф, — Итачи фыркнул, поворачиваясь к матери и брату спиной и уходя в сторону проема. — Я бы не рассчитывал на это так наивно.       И скрылся в коридоре.              Иногда его умиляло то, насколько Саске вообще никак не воспринимал то, в каком Итачи находится дерьме. Потому что Саске несмышлёныш. Он не эгоист, он просто ещё ребенок.              Но иногда хотелось прижать его к стене и душить.              Душить его — Саске — и чтобы он смотрел на Итачи мутными глазами, умоляющими, сдавшимися; хватая ртом воздух в жалобных всхлипах, пуская струйку слюны изо рта — мягкий, трепыхающийся в его руках, так и хочется вдавить, вжаться, втянуть носом запах его волос, прочувствовать всем телом его тепло, так, чтобы аж пробрало до дрожи от всех этих ощущений, и шептать, шептать ему на ухо о том, как он слаб…              Да.              Но у всего будут последствия, а последствий не хочется.              Саске всегда был уверен, что Итачи «ублюдок, который делает, что хочет, но иногда у него бывают проблески смутной доброты». Однако Саске был вовсе не прав. Итачи скорее определял себя ублюдком, которым не делает И ПОЛОВИНЫ из того, что хочет сделать с Саске, ну, а смутные проблески доброты — это потому, что Саске бывает СЛИШКОМ милым. То, что люди часами могут гладить котят, не делает их хорошими людьми, это просто котята слишком провоцируют своим внешним видом в людях определенные инстинктивные действия. Это не доброта, не доброта…              Но разве плохо быть ублюдком? Вон, его батя — ублюдок и живет прекрасно. А Эбису — не ублюдок и делает для Итачи практические работы.              До выхода на работу оставалось ещё три часа, когда в дверь позвонили. И конечно, никто не хотел подниматься со своего места и идти открывать.              — Итааачи, это к тебе? — крикнул с кухни Саске.              — Вряд ли, — крикнул тот в ответ из своей комнаты.              — Ну точно не ко мне! — проорал Саске вновь.              В дверь позвонили ещё раз.              — Ладно, господи, я открою, — устало вздохнула Микото, подымаясь с дивана в гостиной. Через минуту на весь дом раздалось громкое: «Итачи, это к тебе! Тётя Мито!».              — Ну ежкин кот, — пробормотал Итачи, подымаясь с постели. Опять что-то нужно этой бабуле с третьего этажа…              — Ита-ачи, ай как подрос, как возмужал, — начала причитать пожилая женщина на пороге, когда Итачи, зевая, вышел в прихожую в майке и трениках.              — Здрасьте, — лениво поздоровался он, кивнув.              — Аккумулятор в ласточке сел, — наигранно грустно оповестила женщина.              — В вашей вишневой девятке?              — Да-да, всё в ней, родимой, — закивала Мито. — Не отнесешь его к вам на зарядку, внучек?              — Да без проблем, — пожал плечами Итачи. — А ключи принесли?              — Конечно.              — Саске! — позвал Итачи, закрывая за женщиной дверь. — Возьми с антресолей инструменты.              — А что такое? Что надо сделать? — глаза прибежавшего с инструментами Саске уже сияли в предвкушении.              — Да просто аккумулятор снять, — фыркнул Итачи, ожидая, что от этих слов Саске станет скучно, ведь снимать аккумулятор и правда неинтересно, однако так как Саске этого ни разу в жизни не делал, то воссиял ещё ярче.              — Я с тобой!              — Ну ладно, ладно…              Вскоре они уже спускались по лестничному пролету. Саске — чуть ли не в припрыжку, а Итачи — угрюмо, думая о том, что ему тащить в автосервис огромный аккумулятор. А потом тащить его с работы домой. Весила эта байда дохрена, ещё и наполнена изнутри серной кислотой…              — А кто такая эта Изуми? — вдруг спросил Саске, проходя мимо надписи, на которую всегда обращал внимание и недоумевал.              — Ты не помнишь что ли?              — Нет, — удивленно ответил младший.              — Ты же маленький терпеть её не мог, — усмехнулся Итачи.              — Неудивительно… — тихо пробурчал Саске себе под нос.              — Чего? — переспросил Итачи, пускай прекрасно всё услышал и ухмылялся во все щёки.              — Ничего, — смущенно надулся подросток. — Я, значит, с детства женщин терпеть не могу.              — Хм-м? — Итачи медленно обернулся к Саске, изгибая брови в немом вопросе: «А не пидарок ли ты часом?», но вопрос так и остался неоглашённым, и они пошли дальше. Можно ненавидеть женщин, но любить их трахать — у него все знакомые так и живут.              Вскоре они вышли во двор. Серое небо было затянуто тучами, но отчего-то всё равно было тепло, и они даже решили не накидывать куртки поверх свитеров. Дети толпой носились вокруг старых сломанных качелей в облупившейся краске, две бродячих серых кошки выбежали из кустов клумбы на бордюр и заинтересованно поглядели на братьев. Свежий воздух вдыхался с блаженством — будто после дождя.              Итачи пошёл вдоль припаркованных машин, выискивая среди средненьких автомобилей вишневую девятку.              — Вот она, — огласил он, найдя искомую и вставляя внутрь двери ключ. Потом из интереса решил, всё-таки, попробовать завести, но бабуля была права — двигатель пыхтел, кряхтел, а на то, чтобы завестись, мощности не хватало. Аккум сел. — Эх, — Итачи тяжело вздохнул. Всё же вынимать.              Подняли капот. Саске уже лез под локти, высматривая каждую деталь с энтузиазмом, но ничего искренне не понимая. Итачи не мог решить, то ли его это бесит, то ли всё-таки умиляет.              — Ну смотри… — начал он, беря в руки гаечный ключ. — Вот аккумулятор, так он выглядит, — парень указал ключом на пластиковую прямоугольную коробку с надписью «BOSCH». — А вот у него клеммы, плюс и минус, ещё фиксатор, нам надо их снять…              — Угу…              — Видишь, они тут крепятся ключом на десять, бери его, — Итачи вложил ключ в руку Саске и повел её к одной из клемм. Становилось немножко прохладно, и он как бы неосознанно придвинулся к младшему ближе, прижимаясь к нему боком. — Откручивай гайку, — Итачи устало облокотился на Саске сильнее, закинув руку ему на плечо, будто бы приободряя, — угу, вот так… аккуратнее… — он всем телом ощущал, как Саске повторяет одни и те же короткие движения гаечным ключом, и по телу начинало разливаться какое-то странное, трепетное тепло, и хвойный запах Саске вперемешку со свежим воздухом улицы и запахом машинной копоти и вовсе начал его немножечко заводить. — Хорошо… — тихим и низким голосом проворковал Итачи почти на ухо брату в одобрение, когда тот отсоединил одну клемму, и он почувствовал даже, как тот вздрогнул. — Теперь вторую, — также тихо сказал он, всё ещё балансируя на непонятной грани между чем-то недозволительным и братской шуткой, в которую всё можно обернуть при желании в любой момент.              — Нии-сан, всё правильно? — как-то непривычно робко вопросил Саске, вздрагивая от того, что брат деловито поставил подбородок ему на плечо, разглядывая работу.              — Угу. А теперь, — он снова взял руку Саске в свою и повел её к креплению, — фиксатор. Вон там гайка.              — А-ага, — неловко заикаясь и глотая воздух, кивнул младший.              Итачи чувствовал, как напряжен подросток, он даже почти что не дышал. И вряд ли дело было в первом опыте откручивания гаек в машине. Он… боится? Не знает, что думать? Не может воспринять это шуткой? Или что? Что у него в голове? Итачи так и хотелось сделать какую-нибудь глупость… но он держался.              — Ну, вот и всё, — объявил Итачи и хлопнул Саске по плечу, отодвигаясь, чтобы полезть в карман джинсов за сигаретами. Зажав сигарету между зубами, он достал аккумулятор, поставил на бетон, закрыл капот и сел на него, чиркая зажигалкой у кончика сигареты.              — Слушай, брат… — стеснительно заговорил Саске, робко оглядываясь по сторонам и хмуро кладя руки в карманы. — Пока мы не дома, я хотел поговорить с тобой кое о чем.              «Оп-па, — ёмко выразился внутри себя Итачи. — А вот пошли наконец-то плоды переходного возраста…».              Старший брат угрюмо сощурился, догадываясь, что такие беседы никогда не бывают приятными и хорошими. Что-нибудь о бабах, что-нибудь о сексе, что-нибудь о жизни — ведь Итачи всё на свете знает и не будет устраивать истерику на весь дом, как мама или отец. Поэтому на него взваливается всё это дерьмо. Но лучше уж так, чем если Саске, например, во что-то влипнет и не расскажет.              — Знаешь, кажется, один мой друг… — очень неуверенно и всё ещё бегая глазами по округе, начал подросток, а Итачи уже чуть не подавился дымом сигареты. Чаще всего все проблемы, которые начинаются с этих слов, самые трудные, а то и вовсе полная жопа. Больше всего обычно в таком случае родители, к чьей роли себя и относил Итачи, боятся услышать что-то вроде: «Один мой друг должен раздобыть своей девушке денег на аборт, хотя ещё не факт, что она его сделает», или «Один мой друг, кажется, подцепил СПИД», но Саске превзошёл все ожидания Итачи, оглушая его океаном ледников и отправляя в астрал, — …гей.              Где-то во дворе завизжали маленькие девочки, весело убегающие от мальчиков, кто-то за углом с утробным рыком завел автомобиль, с тротуара вспорхнула пара голубей, а в голове у Итачи бесконечно повторялось одно и то же слово: «Гей, гей, гей, гей…».              — Гей, — тупо проговорил он, держа сигарету у рта.              — Угу… и вот я думаю, это плохо? — с помрачневшим лицом, невинно вопросил Саске.              Плохо?              «Говоря о пидорасах, — вспоминался Итачи очередной политосрачный диалог Пейна то ли с Сасори, то ли с Нагато, — ну хуле, правительство на них так всё акцентирует и дрочит их, чтобы отвлекать народ от всех остальных проблем или просто из ссыкла перед пенсионерами с православием головного мозга. Мне вот насрать на пидорасов, так и хуй с ними. Хуй с ними… бля, клево шутканул», — загоготал немного под конец Пейн, и Итачи помнил, как сделал тогда фейспалм. Ну, одно он понимал, пидорасы — не плохо.              — Да не то чтобы плохо, Саске, — Итачи затянулся горьким дымом и посмотрел в многочисленную череду окон и цветных занавесок в них. — Просто пидором быть грустно. А ты уверен… — он замялся, — то есть, твой друг уверен, что он из этих?              Как-то всё-таки Итачи это не нравилось от слова совсем. Пидоров гнобят — это во-первых, а во-вторых, не дай бог его брата кто-то трахнет в зад, и он оторвет этому некто член.              — Ну… есть один человек… на которого мой друг всегда слишком бурно реагирует. Они часто ругаются, но всё равно как бы близки. И в общем, я… ну, то есть, он, мой друг, он подумал, ну, ему кажется, что он может типа его «того», — краснея и хмурясь продолжал бормотать себе под нос Саске, а у Итачи перед глазами уже едва ли не плыло.              — И кто тебе нравится? — как-то сухо, совсем твердо, зло выплюнул он, медленно переводя на Саске почерневший взгляд.              — Ч-что?! — выкрикнул Саске, а затем вжал голову в плечи, понимая, что кричать на улице не стоит. — Я же говорю про друга…              — Кто. Это. — процедил Итачи по слогам, вкладывая в голос всю возможную угрозу и едва ли не вдавливая всей его тяжестью Саске в землю.              Тот совсем погрустнел и посерел, ему не оставалось ничего, кроме как обнять себя руками и сдаться.              — Кажется… кажется это… — он отвел взгляд куда-то в сторону клумб, — Наруто.              

***

      Итачи теперь знал точно, что поторопился, когда решил, что это был лучший день за последние месяцы. Затишье перед бурей — правду говорят. Его брат влюбился в одноклассника… здорово. Охуенно. Классно.              В мыслях об этом даже работать нормально он не мог.              В принципе, этого следовало ожидать. Брат всегда ненавидел женщин, смотрел на всех подруг Итачи с презрением и собственных одноклассниц без зазрения совести посылал куда подальше, вызывая вокруг себя вечные бурления говн со стороны преподавателей, родителей, мальчиков и девочек. Один Итачи был доволен. И, наверное, зря.              Саске сказал, что, вероятно, Наруто ответит ему взаимностью, потому что Наруто и сам помешан на Учихе давным-давно. Может, у Саске всё прекрасно сложится. Может, если Итачи примет этого Наруто, проглотит эту горькую пилюлю, стерпит её, не поморщившись, то в итоге жизнь подсластится хотя бы осознанием того, что Саске счастлив?              Потом, в разговоре, он заставил Саске привести Наруто в гости в обязательном порядке. Потому что, конечно, ему необходимо будет познакомиться с ним и, это самое… поговорить по душам. О, да, всю душу он ему вытрясет, выебет и высушит, чтобы точно убедиться, что этот парень подходит Саске (пускай вероятность того, что в этом мире существует кандидат, которого одобрил бы Итачи, стремится к нулю). Да, он найдет недостатки этого пиздюка, выявит все его типичные людские дерьмовые качества и заставит Саске понять это всё и послать этого Наруто куда подальше. Либо Итачи всё-таки его примет…              «Блядь, — он со звоном отбросил гаечный ключ в коробку с инструментами, так, что даже коллеги по работе оглянулись на него, — бесит, как же бесит это всё!..»              В принципе, понятное дело, что в этом мире отношения не вечны и длятся они в основном от пары недель до пары лет, лишь в редких случаях протягиваясь на дольше. И Наруто этот тоже прошатается с Саске, ну, какое-то время, а потом… Раз уж Саске гей, то, может, он и Итачи позволит некоторые… вещи…              «Пиздец, за что мне всё это дерьмо?» — безустанно думал он, вялым шагом плетясь в сторону дома и изнывая от желания спать. Ночная смена кончилась, и пустынные улицы постепенно озарялись холодным серым рассветом.              Наконец, подъезд, квартира. Спящие в гостиной отец и мать. На табуретках рядом с кроватью бутылки пива и водки — отец, вероятно, отмечал свой прием на новую работу. А ему сегодня на неё вставать. И тогда…              «…больше ты тут не сможешь командовать! Кончатся твои показательные жертвенные страдания. Папа снова станет главным!».              Итачи посмотрел на дешевые пластиковые часы на стене с принтом каких-то животных на циферблате. Ещё шесть утра. Мать уйдет на работу в восемь, а отец должен явиться туда в десять…              «Ситуация в этом доме становится слишком сложной, — раздумывал Итачи, беря в руки будильник отца и выключая на нем звук. — Если я потеряю свои позиции, и мне, и Саске придется очень туго, как бы отец его вовсе не выгнал. Или меня!» — порешив на этом, он ушёл в свою комнату, выкурил сигарету и свалился в постель.              Да, Саске расстроится, мама расстроится. Но так будет лучше. Так всем будет лучше. Даже если они никогда не поймут.