Глава 20. Цукуёми Чжуанцзы
22 марта 2022 г., 22:22
«Однажды я, Чжуанцзы, увидел себя во сне бабочкой — счастливой бабочкой, которая порхала среди цветков в свое удовольствие и вовсе не знала, что она — Чжуанцзы. Внезапно я проснулся и увидел, что я — Чжуанцзы. И я не знал, то ли я Чжуанцзы, которому приснилось, что он — бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она — Чжуанцзы. А ведь между Чжуанцзы и бабочкой, несомненно, есть различие».
© Чжуанцзы, IV д. н. э.
Говорят, что дети — это счастье. Цветы жизни. Но Микото уже и не помнила, когда в последний раз дети делали её счастливой. Когда в её пресной искусственной жизни вообще был проблеск света… Мало кто в её время говорил о том, что за радужными эпитетами о материнстве скрываются тяжёлая беременность, выпавшие зубы, болезненные роды, а затем — бесчисленные больницы, врачи, педагоги, и извечное пренебрежительное «мамаша!» в свой адрес, переходящее из уст в уста. Итачи был самым тяжёлым ребёнком и, как на зло, самым первым. По мнению Микото, лучше бы первым родился Саске — здоровый, почти не болеющий, нормальный ребёнок. Однако небеса решили пошутить над двадцатипятилетней девушкой, и послали ей Итачи, подобно логарифмам для пятиклассницы. Еле оправившись от родов, Микото мигрировала с сыном из больницы в больницу, вылечивая то одно заболевание, то другое. Будто сама природа была против того, чтобы этот маленький человек жил и продолжал расти. Когда, казалось бы, всё наконец-то наладилось, Микото заметила другую, не менее пугающую проблему, с которой уже не мог помочь ни один врач: Итачи почти не говорил. Ни в два года, ни в три… И даже когда ему исполнилось четыре. Он был тихим и замкнутым, играл сам с собой, и даже родители редко могли заслужить его внимание. Впрочем, дефектолог в садике смогла научить его читать, так что технически Итачи говорил, но только когда читал вслух, либо односложно отвечая на вопросы окружающих. Микото пугали страшными диагнозами, в которые не хотелось верить. Задавали страшные вопросы: — Мамаша, а ваш сын животных не мучает? Не замечали? А шнурки сам завязывает? Конечно, Итачи, как и все дети, мог запросто оторвать крылышки у бабочки, но больше он не делал ничего из ряда вон выходящего. А шнурки и вовсе он научился завязывать сам… В итоге специалисты лишь разводили руками, либо давали ребёнку диагнозы наобум, кто во что горазд. В конце концов, по наставлению друзей и знакомых Микото решила махнуть на эти проблемы рукой. Все они говорили: «Однажды заговорит нормально, никуда не денется». И Итачи действительно заговорил… Но никто не мог ожидать, что всё произойдет так. Этот случай как нельзя лучше описывает поговорка «не было бы счастья, да несчастье помогло». Такие события в те времена не были повседневной обыденностью, но также не являлись чрезвычайной редкостью. Какие-то бандиты устроили разборки прямо в оживленной толпе людей, и Микото с Итачи, выходя из магазина, попали в перестрелку средь бела дня. Грохот выстрелов, крики людей, кровь, шальные пули, с искрами свистящие по асфальту — и падающие на землю люди… Микото в ужасе рухнула на колени и ползком потащила сына прятаться за ближайшую машину. Всё закончилось за пару минут, виновники быстро скрылись с места происшествия, оставив после себя лишь кровь на асфальте. Глядя на мертвых людей дрожащими зрачками, Итачи, не смея отвести глаз, прошептал: — Страшно… Микото, едва живая от шока, сидела, скукожившись, и пребывала в прострации, даже не слыша, что сейчас её сын впервые заговорил с ней первым. — Страшно… — повторил он, едва сдерживая слёзы. — Мама! — он схватил женщину за руку, орошая щеки соленой влагой. Впервые в жизни Итачи испытал настолько сильное чувство. И этим чувством был страх. — Итачи… — удивлённо прошептала мать, не зная, как реагировать. — Не бойся. Кажется, злые дяди уже уехали. — Точно? — встревоженно вопрошал сын, выглядывая из-за фар машины на улицу. — А те, которые уже лежат, не встанут? — Не встанут, — с долей пренебрежения по отношению к умершим бандитам холодно заверила Микото. — Они наказаны. Навсегда. Уже дома, узнав, что в критической ситуации их сын наконец-то заговорил, Фугаку «осенило»: Итачи просто не хватает немного строгости. — Теперь-то всё понятно! — подобно архимедовой «эврике» заявил глава семьи. — Я знал, что никакой он не аутист, не отсталый и не ещё какой там! Просто разбаловали мы его, но на этом — довольно. У меня нормальный сын, а мне до сих пор стыдно с ним на людях показываться. Итачи, иди сюда! Итачи, одетый в футболку с Микки Маусом и джинсовый комбинезон, сидел на коврике перед черно-белым телевизором. Услышав строгий голос отца, зовущий его, он нехотя повернулся в сторону дивана, на котором сидел мужчина, а затем подошёл к нему. Лицо мальчика, как обычно, выражало лишь пустоту с ноткой недоумения, будто весь мир вокруг был слишком непонятным и без конца удивлял его. — Мне всё про тебя рассказали, — пробасил отец. — Хватит притворяться немым. Давай-ка, скажи что-нибудь. Однако ребенок лишь хлопал глазами и молчал. Мужчина раздражённо вздохнул. — Будешь и дальше выделываться, — заговорил он всё так же громко и угрожающе, — я совсем разозлюсь и возьму ремень! До этого Итачи ни разу в жизни не били ремнём. Неудивительно, что когда отец встал со скрипучего дивана и направился к шкафу, сын мог только смотреть на него в непонимании и страхе неизвестности. — Моё терпение лопнуло, — огласил мужчина, доставая свой старый солдатский ремень. — Давай-ка огреем его разок, и посмотрим, что будет. Микото, всё это время сидящая в углу дивана со скрещенными руками на груди, лишь хмуро наблюдала за происходящим. Она считала, что, если по мнению Фугаку, сейчас он может решить проблему, стоило довериться ему, как мужчине и главе семьи. Откровенно говоря, она даже ценила его участие. Ценила то, что он не оставил все вопросы воспитания на неё и что пытался сделать что-то сам. Итачи мало что помнил из раннего детства, но если бы ему приспичило порыться в закромах своей памяти, то на самых отдалённых, тёмных и размытых её углах он нашёл бы блёклое воспоминание о ненависти и унижении, которые он испытал в тот момент, когда с него стянули комбинезон и отшлёпали ремнём по голой заднице. Тогда он не знал, за что его наказывают, и единственный вывод, который могла построить его детская логика, заключался в том, что его отец — ужасный человек, который вдруг почему-то решил так жестоко и некрасиво поступить с ним, потому что он сильнее. Когда Итачи заплакал от обиды, отец увёл того в ванну, приказав не выходить, пока тот не успокоится. — М-да, — раздражённо проворчал Фугаку, вернувшись в гостиную к Микото, — упрямо не поддаётся. Ничего, вода камень точит. Как выйдет, попробую ещё раз. Прошло минут двадцать, и Итачи вышел из ванной комнаты. Ему хотелось лишь одного — чтобы его оставили в покое. Но Фугаку знал, что если не решит этот «логарифм» сегодня, то упустит момент, а ковать железо нужно, не отходя от кассы. Поэтому он вновь принялся донимать сына: — Больше не будешь играть в молчанку? Итачи даже не понял, что значит «играть в молчанку». Точно так же, как он не знал, что значит «притворяться немым» и не знал, какое «что-нибудь» надо сказать, когда от тебя этого требуют. Но он понял, что нужно ответить хоть что-то, элементарно соврать, чтобы его оставили в покое. Поэтому он ответил: — Нет. — Вот и славно! — победно хлопнул по колену Фугаку, сидя на диване. «Видимо, я ответил правильно», — решил мальчик. — Когда с тобой разговаривают люди, — начал наставления отец, — нужно им отвечать, разговаривать в ответ, понял? — Да, — кивнул мальчик. — Твои «нет» и «да» мы и раньше слышали. Скажи: «я понял, папа, извини». Мальчик нахмурился и взялся за лямку джинсового комбинезона, потупив взгляд. — Я понял, папа, извини, — процедил он сквозь зубы. — Хорош! — одобрительно воскликнул мужчина. — Поняла, мама? — обратился он к Микото. — Не надо баловать его больше. Делай, как я. Не давай ему больше книжку, если он молча на неё пальцем показывает. И так далее и тому подобное. Заставляй говорить. Микото только устало вздохнула. Теперь придётся заморачиваться ещё больше… Однако она постаралась последовать совету мужа, и действительно, если сын молча указывал на книжку на полке, она отвечала: «не понимаю, что ты хочешь, скажи нормально», и он говорил. Если показывал на пирожное в магазине, она вновь не соглашалась покупать его до тех пор, пока Итачи не скажет «нормально». И так ребёнок действительно довольно скоро начал говорить больше двух слов. Однако он всё так же мало первым шёл на контакт, увлекаясь лишь двумя вещами: книгами и телевизором. К пяти годам он начал говорить свободно и читать окружающую обстановку идеально — чтобы не провоцировать на ругань вспыльчивого отца. С тех пор его начали выпинывать на прогулки вместе с Шисуи, о чём дорогой читатель уже в курсе… А когда родился Саске, Итачи впервые испытал желание заговорить первым — с человеком, который ничего не может ответить, который ничего не может сделать для него или против него. Заговорить просто так. Никакого смысла не было в том, чтобы говорить с родителями. Они никогда его не слушали и не хотели слушать. На его книжки и увлечения смотрели пренебрежительно. Даже когда они пытались научить его больше разговаривать, ни разу не спросили о том, что он прочитал, что ему нравится, о чём думает. Будучи маленьким ребёнком, он видел вокруг них стену отчуждения и никогда не пытался её сломать. Однако младенец в его руках смотрел на него большими карими глазами и вслушивался в каждое его слово. Да, он ничего не понимал. Но зато вокруг него не было этой холодной, вгоняющей в отчаяние стены. В первом классе школы Итачи произвёл фурор. Никогда ещё Микото и Фугаку не были так горды собой, как когда грузный учитель нахваливал их сына, называя его гением. Вкусив этот сладкий плод один раз, родители стали зависимы от пьянящей гордости своего триумфа. Каждое домашнее задание должно было выполняться, и обязательно — на отлично. Каждая олимпиада должна была быть выиграна. Особенно учитывая, что их бизнес в прямом смысле сгорел, и успехи Итачи были последней радостью в их жизни. — Как и ожидалось от моего сына, — гордо произносил Фугаку каждый раз, как Итачи с равнодушным взглядом приносил очередную медаль или грамоту. Для Итачи собственное превосходство было обыденностью, и участие в разного рода олимпиадах казалось пустой тратой времени. Конечно, он выигрывал не по всем предметам. Его любимым поприщем была история, но также он был силён в физике, математике и родном языке. У родителей были мысли о том, чтобы Итачи перескочил пару классов, но это могло отразиться на результатах олимпиад, поэтому они решили воздержаться. Однажды был вечер, когда старший сын, будучи в девятом классе, вернулся в свою комнату и положил новую грамоту в папку-портфолио. Он выключил режущий глаза жёлтый свет, и синева сумерек окрасила сухой воздух в темноту. Сидя на кровати, он смотрел в пустоту и ощущал всю бессмысленность, никчёмность происходящего. Он задавался вопросом: почему гордость родителей не радует его? Безмолвные надежды в глубине его души, надежды, которые он сам от себя скрывал, болезненно трескались и рассыпа́лись в прах. Какое постыдное желание — получить от родителей тепло… Вся его жизнь шла по инерции от внутренней установки о том, что он должен быть хорошим и удобным, чтобы пронизывающий душу строгий крик отца не мучал его. Как это было глупо теперь, когда Итачи стал ростом выше него! Что случится, если отец накричит на него? Небо на землю точно не рухнет. — Пошло всё к черту… — прошептал он, снимая с себя одежду и готовясь ко сну. Итачи сам не заметил, как в ответ на стену вокруг родителей построил вокруг себя стену в стократ толще. Порой ему забавно было наблюдать за тем, как, пребывая в своих иллюзиях, родители не знают о том, что ничего не будет так, как они желают. Не знают, что Итачи пойдёт в ПТУ после одиннадцатого класса и задастся целью зарабатывать больше матери и перебивающегося с одной работы на другую отца. Что он решил отбросить любые высокие цели и амбиции в этой жизни. «Назло маме отморожу уши»? Можно было бы так сказать, если бы за решением Итачи не стояла доля вполне альтруистичных мыслей о том, что их семья действительно бедная и действительно нуждается в том, чтобы начать зарабатывать как можно скорее. С финансовой точки зрения, его родители всё равно «победили». Но если эта жизнь — игра, то Микото и Фугаку её проиграли. Микото старалась не думать об этом. Сидя на кухне, окрашенной закатом в яркий розовый цвет, она думала о всяких мелочах на работе, о том, что бы приготовить завтра… Её жизнь — бесконечный однообразный сон, от которого она не хочет просыпаться, и который похож на болото, в котором с каждым годом она утопает всё глубже. Она не заметила, как старший сын вошёл на кухню. Только когда он начал садиться на стул напротив её места, она удивлённо моргнула и подняла на него свой взгляд. — Там в холодильнике макароны с тушёнкой… — начала она обыденным тоном, но Итачи слегка выставил руку перед собой и прервал её: — Я пришёл поговорить. — М? — Микото растерялась. Фраза «надо поговорить» пугала её, как и всех. Особенно, если «поговорить» хочет человек, из которого обычно лишнего слова не вытянешь. В голове сразу появились хаотичные предположения обо всём на свете, которые она постаралась подавить. — О чём? Что-то случилось? Итачи, чьё лицо было как всегда безразличным, ненадолго прикрыл глаза: — Ничего не случилось. Просто… — он отвёл взгляд, пытаясь найти лучший способ подобраться к теме. Из зала доносились приглушённые звуки телевизора, который смотрел Фугаку. — Ты же знаешь, что Саске будет учиться в Городе с этого сентября. А я нашёл там работу. В общем, я решил снять там квартиру и взять с собой Саске. Женщина широко распахнула глаза, после чего на лице её отразилось хмурое недоумение: — Ты думаешь, я так легко вас пущу? — искренне возмутилась она. — Я же тебя знаю… Вам только вдвоём вообще жить нельзя! — в этом заявлении не было ни капли сомнения. Взгляд Итачи привычно потемнел, как это всегда бывало, когда что-то шло не так, как он того желал. Обычно мать редко вмешивалась в их жизнь, но стоило ему начать как-то проявлять себя в отношении Саске, как она сразу вставляла палки в колёса. — Почему? — сдержанно спросил он, в надежде её переубедить. — А разве и так не понятно? — её брови болезненно изогнулись. — Ты же устроишь из своего дома какой-нибудь балаган и притон — это во-первых… Кстати говоря, чтобы отдельно жить — вы вообще что-нибудь сами делать умеете? Готовить, стирать? А во-вторых, вы с Саске постоянно ругаетесь. Мышцы на левой стороне лица Итачи нервно дрогнули. Да уж, в целом мире только от родителей можно получить такой степени откровенность. — Я не собираюсь ничего устраивать и кого-либо туда приводить. Готовить и стирать научиться несложно, — уверенно заявил он, после чего выражение его лица приобрело некоторую непривычную ему неловкость: — И с Саске мы договорились больше не ругаться… Микото устало вздохнула, скрещивая руки на груди. Это всё ей нужно было переварить. — И что же вы, оставите нас с отцом одних?.. — задала она риторический вопрос совсем тихо, даже не глядя на сына, но слишком отчаянно. — В любом случае, — резко сменила тему она, — ты будешь плохо на него влиять. Ты куришь, как паровоз… А в апреле–мае вообще ушёл в запой… Нет, я представить себе не могу, чтобы Саске жил с тобой. Итачи даже не ожидал, что Микото может так сурово уколоть его словами, но она, безусловно, во всём была права. Конечно, он мог бы начать разводить полемику о том, что в этом доме тоже есть не самый лучший для подражания пример в виде их отца, но тем самым он бы только усугубил ситуацию. — Я понимаю причину твоих опасений, — непривычно смиренно заговорил сын. Уже давно он не шёл в диалоге с родителями на уступки. — Но все эти события, наоборот, помогли мне измениться к лучшему. Да, я не идеален. Но я уже не тот, что прежде. Как насчёт того, чтобы просто дать нам шанс? Саске в любой момент может вернуться обратно домой. Давай спросим его мнение тоже… Итачи повернул голову в сторону коридора и громко позвал брата, который с некоторым волнением сидел в зале с отцом и смотрел телевизор, думая о том, как пройдёт разговор старшего Учихи с матерью. Услышав, что его зовут, он поднялся и направился на кухню. — Что такое… — обозначил своё присутствие Саске, придя к «столу переговоров». — Саске… — начал старший брат, — я позвал тебя, чтобы при маме сказать, что ты всегда можешь вернуться домой, если что-то пойдёт не так. — Ещё бы, — нахмурился Саске, скрестив руки на груди. — И всё же… — заговорила усталым голосом мать, прикладывая руку ко лбу, будто у неё болит голова, — неспокойно мне вот так тебя отпускать, Саске… Все аргументы Итачи словно разбивались о стену недоверия матери. И её действительно можно было понять. Сложнее было бы понять, если бы она, наоборот, запросто отпустила младшего сына жить в другой город вместе с человеком, который уже множество раз показывал себя с худших сторон. — А что не так-то? — с невинной непосредственностью поднял брови Саске. От такой наивности Итачи чуть не хохотнул, а Микото наоборот нахмурилась: — Саске, сколько раз мне приходилось вас разнимать? — строгим голосом сказала она, начиная злиться. — Если бы меня в этом доме не было, вы бы уже друг друга поубивали! В этот момент Саске будто рухнул с небес на землю. Он всегда смотрел на происходящее в их доме только со своей точки зрения, путаясь между чувствами и объективностью, в то время как человек со стороны видел только голые факты, которым было сложно что-то противопоставить. — И это ещё не всё, — уверенно продолжила добивать сыновей Микото. — Я уже сказала это Итачи, повторю и сейчас: я не хочу, чтобы ты стал таким же, как он. Чему ты у него научишься? Курить и пить? — Ну… — замялся Саске, начав теребить ткань своей футболки с надписью «Abibas». — У меня, так-то, и своя голова на плечах есть… А вообще, как насчёт условия? — вдруг гадко ухмыльнулся он. — Пусть Итачи бросает свои вредные привычки. От такого предложения Итачи, мягко говоря, охренел. Уголки его губ комично уползли вниз, в то время как глаза распахнулись в удивлении. — Ничего себе, — неловко вымолвил он. — Так-то это ты захотел со мной жить, а мне теперь страдать? — Резонное замечание, — с улыбкой отметил Саске, прислонившись задом к тумбочке и убрав руки в карманы длинных шорт. — И всё же, мы можем прийти к какому-то компромиссу. Ты можешь не курить в квартире, где мы будем жить. И не пить до состояния опьянения. — В общем и целом, я так и планировал, — развёл руками брат. — Что касается наших прошлых конфликтов… — вернулся к предыдущей теме Итачи, — я признаю, что виноватым был я. И я сам хочу, чтобы теперь всё было иначе. Этот спор мог бы быть бесконечным, идя по спирали от «А вот раньше!..» до «Ну это же раньше!..», и начиная снова словами «И всё же!..». Микото понимала, что, в общем и целом, она могла попробовать воспользоваться уникальным родительским правом наложить на это предложение безапелляционное вето. Просто сказать: «Я запрещаю, разговор окончен». Но она чувствовала, что радикальность приведёт только к худшему исходу. — Я сниму квартиру рядом с тем местом, где Саске будет учиться, — продолжил Итачи, ощущая, что надо ковать железо, пока горячо. — Мало того, что ему не придётся ездить отсюда, ему не нужно будет тратить время на дорогу и там. Я хочу, чтобы ты понимала, что я беру за него полную ответственность. Слова о том, что Итачи берёт ответственность за Саске, обнадёжили Микото. — Будь по-твоему, — сдалась она. — Но чтоб вы обязательно были на связи, ясно? — Конечно! — радостно кивнул Саске. — Надо будет купить Саске мобильный телефон, — дополнил старший брат. Только что воцарившуюся идиллию вечера вдруг нарушил вошедший на кухню отец. Его неловкий силуэт, потирающий газетой затылок, волной смыл всё настроение. — Что у вас тут за собрание партии? — в своём привычном духе пошутил отец, открывая холодильник. — Кстати, с папой-то мы не обсудили, — заметила Микото. — Фугаку, эти двое хотят покинуть нас и переехать в Город. Отец завис с банкой селёдки в руках и удивлённо осмотрел сыновей, которые могли только переглядываться. Он вздохнул, и в его вздохе была некая доля разочарования. Однако он изо всех сил постарался скрыть образовавшуюся на душе тоску. — Ну, птенцы вылетают из гнезда, что поделаешь, — решил он, и начал нарезать себе серый хлеб на доске. — И как вы это провернуть собираетесь? Будете вместе жить? — Да, — кивнул Итачи, глядя отцу в глаза. Тот взял вилку и, поддев лук в банке с селёдкой, проткнул кусочек рыбы. — Так себе идея, честно говоря. Будете дышать друг на друга в однушке, а когда ты будешь приводить девушку, Саске два часа будет сидеть в туалете и ждать, когда ты завершишь все свои дела? От таких слов мужа Микото смутилась, но, в то же время, он был по-своему прав. — Я сюда никого не приводил, не буду приводить и туда, — уверенно отстаивал свою позицию старший сын. — Да-да, — пожёвывая рыбу и вытаскивая косточку изо рта, саркастично ответил Фугаку. — Тут одно из двух: либо ты говоришь неправду, либо заранее себя переоцениваешь. Когда прижмёт, будешь злиться на Саске за то, что он мешает тебе одним своим существованием, в итоге выдавишь его из своего логова, чтоб глаза не мусолил, и чтоб можно было беспрепятственно устраивать личную жизнь. Саске скрестил руки на груди. Все эти разговоры были ему до жути неприятны, а самое противное было в том, что какая-то их часть въедалась в подкорку и нашёптывала, что папа прав. — Я ответственно к этому подойду… — терпеливо продолжал заверять Итачи. Этот разговор продолжался недолго, и вскоре отец пошёл на попятную со словами: «Да я что, что-то запрещаю что ли? Идите, пробуйте… Только когда обратно приползёте, не говорите, что я не предупреждал, что так всё будет». После этого все семья — каждый со своими мыслями и переживаниями, — наконец-то, легла спать. Старший сын лёг в свою постель, окружённый ворохом назойливых мыслей. Например, мыслей о том, что теперь ему придётся и дальше работать в преступной организации, где каждый день проходит бок о бок со смертью: либо — ты, либо — тебя. Вместе с тем он думал том, что их отношения с Саске цикличны и ходят по одному и тому же кругу, который кажется невозможным разорвать. Внутри него будто созревала какая-то мысль, но он никак не мог поймать её, целиком прочувствовать и осознать. Всё в его жизни казалось безнадёжным, и мысли о неотвратимости каждого нового дня вызывали только тревогу. Всё ли будет хорошо с Саске в Городе? Приживётся ли он на новом месте учёбы? Уживутся ли они вдвоём? Итачи рушил их отношения одним щелчком пальцев, как только хоть что-то шло не так. Нужно было что-то менять… Что-то менять…***
Итачи шёл по красивым улицам центра Города, и его настроение было непривычно лёгким и светлым. Вровень с ним шла Микото, и выражение её лица было серьёзным, а глаза смотрели вперёд. — И всё же, это действительно ничего? — вдруг обеспокоенно заговорил сын. Ведь они шли вместе подавать документы в институт, и, более того, на совсем неприбыльную специальность… — В смысле? — мать недоуменно оглянулась на сына, не сбавляя шага. — Ну… — Итачи вдруг тревожно замялся, становясь медленнее. Вдруг весь мир замер, и даже приятный шум улицы стих. — То, что я пойду учиться на историка. Ты же лучше меня знаешь, что это не прибыльная профессия. — Но ты ведь мечтал об этом с детства, — спокойно ответила женщина. Напряжённое волнение стягивало грудь Итачи, и казалось, что даже небо стало темнее. Почему она не понимает? О каких мечтах может идти речь! Это что, американский фильм? У них семья по уши в долгах! — Ты же понимаешь, что, если я займусь этим, я не смогу вам помогать, — выдавил из себя сын, виновато отводя взгляд. — Ну и что, — улыбнулась Микото. — Ты и не должен. Это мы с отцом хотим помочь тебе. Её голос, произносивший такие тёплые слова, был столь мелодичным и приятным, что у Итачи печально сжалось сердце. Что это за чувство внутри него? Почему радость вызывает столько страха? Наверное, потому что всё это несбыточный бред. Ведь… — А как же ваши долги! — противопоставил сын, глядя на мать с редкой для него выразительностью. Брови Микото беспечно взметнулись вверх: — Какие долги? У нас нет никаких долгов. Улица снова зашевелилась, и послышался шум машин. На светофоре загорелся зелёный свет, позволяя толпе людей поблизости перейти дорогу. — Пошли, пока зелёный горит, — позвала Микото, и Итачи, как в трансе, пошёл за ней. Да, точно. И с чего это он взял, что у них семья в долгах? Нет, всё было совсем наоборот. Его родители — владельцы успешного бизнеса, целой сети видеопрокатов. Нет ничего удивительного в том, что сейчас он может беспечно жить на этой земле, занимаясь самыми невостребованными на рынке делами, которые действительно волнуют его душу. Институт был удивительным местом. Учась в нём, он получил доступ к огромному количеству оригиналов исторических артефактов, на которые он смотрел с трепетом и предвкушением исследований. Пытаясь разыскать что-то новое в старом, он постоянно испытывал чувство волнительной радости, как когда-то давно — в детстве, — когда получал в руки новую интересную книгу о рыцарях. Эта жизнь казалась такой счастливой, что Итачи потерял счёт дням и затем — годам, проживая её. Он сам не понял, как оказался на аллее их институтского парка. Он куда-то спешил и что-то ему было нужно, как вдруг — посреди множества цветущих яблонь, он увидел знакомый силуэт. Молодой парень лет двадцати пяти стоял, опираясь спиной на дерево, и белые лепестки с ароматом пыльцы танцевали вокруг него в блаженстве собственной безмятежности. Но Саске, его любимый младший брат, был красивее этого великолепного пейзажа. В строгой белой рубашке и черных брюках, в элегантной позе с руками в карманах, он был похож на модель с обложки журнала. И как Итачи мог позабыть о нём? Сейчас, увидев его, он понял, как сильно соскучился. Саске смотрел на него с лёгкой улыбкой и привычной искоркой в глазах, как бы говоря: «Ну, наконец-то, ты меня заметил». Будто под гипнозом, Итачи плывущими шагами подошёл к нему, произнося удивлённое: — Саске… ты так вырос… — Ещё бы, столько лет прошло, — безмятежно ответил брат. Один лишь взгляд на его лицо дарил такое спокойствие, что Итачи чувствовал себя, как буддийский монах на границе просветления. Всё было так привычно… С Саске ему было так хорошо… Что даже порывы ветра, срывающие розовато-белые лепестки с благоухающих яблонь, вызывали улыбку. — Ну, хвастайся, что нового? Кем ты стал? — с неподдельным интересом вопросил Итачи, немного склоняя голову вбок. — Ветеринаром или полицейским? Всё ещё не убирая руки из карманов, Саске слегка усмехнулся и посмотрел вдаль — на горизонт бесконечной цветущей аллеи. Он закрыл глаза и блаженно вдохнул неповторимый аромат яблони, будто не замечая вопроса Итачи. Старший брат решил не давить и перевести тему. Он облокотился на дерево в метре от брата и стал рассказывать о своих исследованиях, о том, сколько удивительных вещей нашёл на раскопках, и что ему даже удалось получить грант. А Саске слушал, иногда кивая… Постепенно голубое ясное небо стало наливаться розовым, и его заволокло малиновыми бархатными облаками, сквозь которые пробивались оранжевые лучи заката. Пока Итачи думал над тем, что бы ещё рассказать своему брату, его мысли прервал резкий звук кашля. Он обеспокоенно взглянул на Саске, который слегка согнулся, приложив руку к груди, и затем из его лёгких вырвался ещё один кашель. Алая струйка крови стекла по его губам к подбородку, и прежде безмятежное лицо Саске слегка напряглось в странном чувстве сожаления. — Кажется, на этом всё… — с полным принятием и нотой меланхолии проговорил он. — Моё время вышло. Сначала Итачи просто замер в непонимании, которое через пару секунд сменилось удушающей паникой. — Что ты имеешь в виду? — он взволнованно подбежал к брату, неловко протягивая к нему руки, но боясь даже коснуться. Тот был похож на фарфоровую куклу, которая рассыпется от одного прикосновения. Окровавленные губы Саске улыбнулись, и он отвёл взгляд. Последние лучи заката нежно огладили его, будто бы утешая. — Я больше не могу держать это… — хрипло проговорил младший брат и приложил длинные пальцы к своему кадыку. Дрожащие зрачки Итачи наблюдали за тем, как на белоснежной шее брата начинают выступать тёмные синяки — очертания чьей-то стальной хватки. — Всё вырывается наружу… — он с тоской посмотрел на своё запястье, на котором тоже начали проявляться фиолетово-жёлтые синяки. — Я думал, что если спрячу это как можно глубже, то всё станет хорошо. И все действительно были в порядке, но… — Саске поднял на брата взгляд, и из его глаз потекли кровавые алые слёзы, — теперь от меня ничего не осталось. — Молодой человек, чью красоту не могла запятнать даже кровь на лице, виновато улыбнулся, сдвинув брови. — Прости. — Неожиданно в его лице произошла небольшая перемена — новая мысль пришла к нему в голову: — Но зато мне так хорошо сейчас, — дьявольская улыбка расцвела на окровавленных губах, и тихий сардонический смех начал сочиться из его гортани вместе с кашлем, — так хорошо… Будто время остановилось — Итачи потонул в холодном, отрезвляющем осознании. Он узнавал каждую отметину, выступающую на открытых участках тела брата: «Это всё сделал я». Иллюзия рушилась, окрашиваясь в сумеречные цвета, и пока ветер продолжал вздымать и кружить белые лепестки, образ Саске смешивался с ними, рассыпался и таял на глазах. Луна в небе освещала братьев ледяным светом. Последними словами, которые донеслись до Итачи с шуршанием веток, было: «Рано или поздно наступает полночь, и карета превращается обратно в тыкву, не так ли?». Когда Итачи окончательно осознал, что Саске безвозвратно исчез, его тело рухнуло на колени, и собственные крики невыносимым звоном отдавались в его голове: — Нет! Не-е-ет! Он был один наедине с освещающей его луной, и болезненное отчаяние внутри ощущалось настолько бездонным и удушающим, что он даже не находил в себе сил сказать: «Прости, умоляю, прости меня!» — потому что никто уже не услышит, потому что ничего уже не исправить. Он остался в одиночестве, и Саске уже не вернуть назад. И виноват во всём лишь он один. Итачи плавно вышел из состояния сна, принимая как данность то, что он лежит на своей постели. Горячие слёзы потекли по его щекам, и он мучительно сжал одеяло в кулаке, утыкаясь лицом в подушку. Его реальность находится здесь. Реальность, где он — насильник, убийца… и в принципе отвратительный человек. Человек, которому мерзко от самого себя. Образ Саске, истекающего кровью, всё ещё стоял у него перед глазами. И пускай Учиха-старший понимал, что сейчас брат мирно спит на кухне, всё равно хотелось со всех ног кинуться через всю квартиру к его диванчику и проверить, всё ли с ним в порядке. Однако он удержал себя от такого бессмысленного действия. Во сне Итачи казалось, будто он прожил там множество лет, но сейчас, когда его сознание прояснялось, все события сна скомковывались, теряя какую-либо логическую связь. Впрочем, он всё равно надолго запомнит общую канву сюжета. «Годы во сне… Подобно иллюзии, которую наводит бог Луны в одной из культур, что я изучал когда-то давно…» — отметил для себя Итачи, пусть для него это и не имело значения. Он понимал, что богов не существует, и мозг просто перемешал его подсознание в кашу и выдал вот такое кино. «Бредовое кино. — Итачи встал с постели и открыл окно, после чего взял в руки импровизированную пепельницу из банки «Нескафе» и закурил сигарету. — Менталка сдаёт».***
Вскоре настал день, когда Микото, скрепя сердце и обняв Саске, отпустила сыновей в свободное плаванье. — Вот и всё, — произнесла она мысли вслух, садясь на диван рядом с мужем. — Остались мы с тобой одни… Фугаку ничего не ответил, закуривая сигарету. — Всё у нас наперекосяк… — неожиданно для самой себя, высказала она. Будто больше нечего терять и можно говорить всё, что думаешь. — Мы родились в другой стране, так что не были готовы к этой жизни. Вот наши родители… Они ведь жили по иным правилам иного мира, и нас воспитывали так, чтобы мы смогли выжить в нём. Однако едва мы закончили институты, и этот мир перевернулся с ног на голову. Мы попытались в нём выжить. Поставили на кон всё — и проиграли. А потом просто спрятали голову в песок, отказываясь смириться с поражением и идти дальше. Мне кажется, сегодня… мы потеряли последнее, что у нас было. Как глупо, Фугаку… Как это всё было глупо. Мы с тобой — дети образованных и уважаемых людей… Так почему мы прожили эту жизнь так недостойно? Мужчина раздражённо нахмурился и выдохнул клубы дыма. — Ничего ты не понимаешь… только зря депрессию наводишь. Мы вырастили двух отличников. Работа, дом — всё в порядке. Наша миссия выполнена. Ну, Итачи у нас проблемный, да, но разве кто-то виноват, что он таким родился? Да и вообще, нам все друзья и соседи завидуют! О какой недостойной жизни речь? В девяностые все на рынок торговать пошли: и профессоры, и инженеры… Мы хоть что-то попытались сделать! — Да… — вязкий сон забвения снова начал окутывать Микото, пока взгляд её растворялся в безликих картинках в телевизоре. — Ты прав. Что ещё нам оставалось… И всё же, где-то в самых глубинах её подсознания успела зародиться и умереть мысль. Мысль о том, что главное, чтобы в доме не просто горел свет… а чтобы в нём было тепло.***
Несмотря на то, что у Саске были самые воодушевлённые и романтичные ожидания от переезда, Итачи, как всегда, сохранял чёткую дистанцию по отношению к нему. В их новой квартире было два спальных места: кровать и раскладной диван. Куда сам ляжешь, куда брата положишь? Саске рассчитывал, что они с Итачи будут спать вместе, но тот строго обозначил себя спящим на диване. Видимо из-за того глупого сна ему хотелось держаться от Саске подальше. — Пф, — Саске бросил свою сумку с вещами на пол и вальяжно сел на диван, закинув руки за голову, — всё равно никуда ты от меня не денешься. — Это точно, — вздохнул Итачи, осматривая новое жильё. Однокомнатная квартира с балконом. Старые обои, советские сервант и комод — всё по классике. Когда его взгляд перешёл на Саске, он осознал всю неотвратимость предсказания младшего брата. В самом деле, разве можно куда-то деться от его затягивающей, — подобной чарам, — притягательности в каждой черте лица и тела? Даже то, как он сидел на диване, свободно откинувшись назад, сложив руки за головой и закинув ногу на ногу — уже не оставляло равнодушным. Особенно его лицо — будто бы беспечное, слегка обиженное, но в то же время, очевидно, погруженное в свои мысли… Впервые за долгое время Итачи задумался о том, какие именно мысли витают у Саске в голове. Наверное, о том, какой старший брат у него гадкий, о чём же ещё? Но на самом деле это была лишь малая часть его дум. Истинные дилеммы молодого парня были в сто крат сложнее, мрачнее, чем казалось снаружи… Но в то же время он был уверен в себе. У него получится, определенно. Он, наконец, устроит эту жизнь по-нормальному. И рецепт этой нормальной жизни был довольно простой: во-первых, обособиться от Орочимару. Во-вторых, показать Итачи, что им вдвоём будет максимально хорошо. Да, они ссорились кучу раз, и ещё недавно Саске его истинно ненавидел. Но всякий раз малейший луч надежды ослеплял Саске, будто это было впервые. Будто в этот раз всё точно получится. Подобно игроку, вошедшему в азарт, он не мог отказаться от иллюзии, которой он грезил.***
Где-то в два часа дня, пока Саске раскладывал свои вещи, Итачи кто-то позвонил, и тот ушёл «на работу». Не особо радующим обстоятельством было то, что старший брат не хотел раскрывать детали своей новой работы. Престарелой хозяйке квартиры он сказал, что работает в организации, коллекционирующей и продающей картины. В общем и целом, это было правдой: именно так и выглядела лицевая сторона бизнеса организации, именующей себя, как «Корень». Саске прекрасно знал, что Итачи в прошлом был медалистом, глубоко увлечённым историей и культурой. Может быть, в самом деле, он мог как-то разбираться в искусстве, но… У него ведь даже образования не было… Как бы то ни было, юноша решил сосредоточиться на решении собственных проблем. Набравшись уверенности, он взял домашний телефон и набрал на нём номер Орочимару, назначив встречу. Мужчина, конечно, был удивлён такой инициативе, но, будучи заинтригованным, легко согласился увидеться сегодня же — в его квартире, чей адрес Саске теперь уже знал. Теперь, когда он жил в городе, приехать к нему было намного проще и быстрее. Саске не удивился, когда на пороге дома Орочимару его встретил Кабуто. — Орочимару-сама в своём кабинете, — сообщил он равнодушно и повёл юношу в нужную комнату. Сердце Саске сжималось в волнении. Он вытер потную ладонь о джинсы и, сглотнув, вошёл в рабочее пространство хозяина апартаментов. Кабинет был светлым и просторным, очень похожим на тот, что располагался в институте. — Здравствуй, Саске-кун, — в своей привычной елейной манере обратился мужчина, отрываясь от документов, которые листал. — Присаживайся, — он указал на кожаный диван, рядом с которым стоял горшок с большой китайской розой. Парень послушно сел. — Что привело тебя сюда? Не верю, что ты успел соскучиться… — здраво оценивая их отношения, улыбнулся Орочимару и, сложив руки на животе, откинулся на спинку стула. Оценив шутку, Саске не смог удержать смешка, но затем сразу вернул лицу серьёзность. — Мне просто захотелось сразу прояснить кое-что. Орочимару, ничего не будет так, как хочешь ты, — без предисловий заявил Саске, закинув ногу на ногу. Кабуто, привычно выискивающий что-то среди папок на полках за спиной Орочимару, закатил глаза. В то время как его босс, раздражённо сдвинув бровь, саркастично усмехнулся: — Дай угадаю. Ты помирился с Итачи? Вся спесь мигом спала с лица Саске, как будто Змей прочёл его душу, жизнь и разум, после чего обнажил все козыри юнца. — В один день ты ругаешься с ним и прибегаешь ко мне, — продолжил Орочимару, — а затем миришься и пытаешься оборвать со мной связи. Очень типичная ситуация… для инфантильного птенца. — Ты в любом случае был нужен мне только для одной цели, — процедил Саске, задетый таким анализом. — И неужели теперь ты решил оставить её? — Конечно нет, — усмехнулся Саске, пытаясь вернуть себе ментальное равновесие. Кое-какие козыри ещё остались. — Но я уже сказал: всё будет не так, как этого хочешь ты. Потому что теперь моя очередь диктовать условия. Кабуто с силой сжал папку, покоящуюся в его руках. Он хорошо понимал, что этот юноша ходит по очень тонкому льду. Сейчас Орочимару терпеливо умиляется его попыткам занять доминирующее положение, подобно тому, как люди позволяют котятам игриво царапать их руки. Но настроение Орочимару крайне непостоянно… — Саске-кун, — с серьёзным намерением предостеречь, вклинился в чужую беседу Кабуто, — ты, кажется, не понимаешь, в каком положении ты находишься… — Ничего, Кабуто, — поднял руку Орочимару, останавливая подчинённого. — Пускай продолжает. Разве не интересно? — улыбнулся он. Но Кабуто знал, что улыбка эта хрупка и в любой момент может треснуть, как стекло. Он послушно замолчал, оставляя внутри себя лишь робкие надежды на то, что всё закончится мирно… На свою беду, Кабуто лишь раззадорил Саске. Теперь тот хотел показать себя во всей красе обоим мужчинам назло. — Всё довольно просто, — продолжил свою мысль юноша. — Если ты снова перейдёшь черту в наших отношениях, рано или поздно я сделаю так, что это станет общеизвестно. Хриплый смех Орочимару проскрежетал когтями по стенам комнаты, и мужчина, подобно довольному коту, сузил золотистые глаза: — Ну хорошо, предположим, никаких больше отношений, Саске-кун. Вместе с тем не будет никакого фаворитизма. Тебе будет закрыта дорога в мой ВУЗ. Или ты думал, может быть как-то иначе? Саске вновь показал улыбку крутого парня и поднялся с дивана. — Если только ты готов к этому, — сказал он. — Тогда… Безусловно, в глубине души Саске разрывали противоречия. Сложно отказаться от того, что ты уже посчитал своим. Сложно отказаться от перспектив и шансов, выпадающих раз в жизни и только избранным. Но ещё сложнее ему будет смотреть в глаза брату и улыбаться, зная, что в любой момент правда может раскрыться, и он может пасть в его глазах ниже льдов южного полюса на карте. А ведь буквально некоторое время назад он даже хотел этого! Но не сейчас… «Черт возьми, я уже так далеко зашёл, — с досадой подумал парень. — Но я готов бросить всю эту чушь и бежать отсюда как можно дальше!». «Как вообще я оказался здесь?! — недоумевал он, будто бы прозрев. Наконец-то прозрев. — Как вообще меня затянуло сюда, как я попал в руки этого человека?» — Тогда прощай, — собрав волю в кулак, заявил Саске. Он развернулся и готов был сделать шаг к двери. Сорваться и побежать. Бежать, бежать как можно дальше, а потом забыть, просто похоронить всё в глубинах памяти, будто бы всего того, что произошло в этих стенах, — постыдного, отвратительного, — и не было никогда. Однако его стремительный импульс прервал жёсткий и холодный звук щелчка. Юноша обернулся, и его черные глаза широко распахнулись в ужасе. — А ведь я изо всех сил старался по-хорошему, — разочарованно вздохнул Орочимару, безжалостно наводя пистолет прямо на излюбленное им лицо. — Я же так старался для тебя, Саске-кун. Ну почему, стоит Итачи чихнуть, ты вмиг меняешь своё настроение? — задал он риторический вопрос, не меняя равнодушного выражения лица. — Кабуто, вызови водителя. — Вас понял, — послушно отозвался подчинённый сквозь зубы. Так же, как и Орочимару, он был разочарован в том, какой оборот приняли события. И почему Саске не мог спокойно плыть по течению? Теперь этому юнцу будет только хуже… Его было откровенно жаль. — Давай без глупостей, моё очарование, — елейно приказал Орочимару, убирая пистолет во внутренний карман тёмно-фиолетового пиджака. Саске вздохнул с облегчением, когда понял, что больше на него не смотрит дуло огнестрела, однако несмотря на нежные речи мужчины, было видно, как похолодели золотые змеиные глаза. — Я просто объясню тебе сразу, что ты не в том положении, чтобы диктовать условия. И что ты никогда не сможешь убежать от меня. Так сказать, покажу тебе кое-что… Саске не стал сопротивляться. Как в тумане, он спустился на лифте в компании Кабуто и Орочимару, после чего сел в роскошную черную машину. Кабуто занял переднее сидение рядом с водителем. — Ах да, — вдруг вспомнил что-то Орочимару и начал стягивать с себя тёмный галстук. — Для тебя же будет лучше, если ты не будешь знать дороги в это место… Учиха-младший покорно не проронил ни слова, пока мужчина завязывал ему глаза. Змей ехидно улыбнулся: лучше бы Саске показал такую послушность с самого начала… а впрочем, нет. Так было бы неинтересно. Это был бы уже не Саске… А вот укрощать его, строптивого, и получать результат — вот, где истинное наслаждение. Дорога заняла довольно долгое время. Где-то час?.. Саске не мог сказать. Его сердце терзала паника, мысли перемешивались, и он тысячу раз назвал себя идиотом. Что было в его голове, когда он с разбегу нырнул в это болото, из которого больше не выбраться? Что с ним будет дальше? Казалось, что жизнь кончена… В пути Орочимару не мог оторвать взгляда от юноши с завязанными глазами. Сколько в его голове родилось вдохновения на различные эротические сюжеты — одному богу известно. Однако стоило ему легонько приобнять молодого человека, как тот будто покрылся иголками и прошипел: «Не прикасайся!». Орочимару мог бы надавить и сломать эту преграду, но видя, что Саске уже просто на панике и дрожит, решил оставить его в покое. Как бы то ни было, когда они приехали, мужчина снял с юноши импровизированную повязку. Саске вышел из машины, и в ноздри ударил сырой ветер. Несмотря на то, что его окружали какие-то огромные железные контейнеры и склады, он догадывался, что находится где-то рядом с рекой. Вероятно, это был порт… Ну и смысл был завязывать ему глаза? Его направили внутрь здания — обшарпанного, ржавого, — но то, что было внутри, поразило Саске чистотой и ухоженностью. Это место было почти таким же, как лаборатория, которую Орочимару показывал Саске прежде… В общем и целом, это действительно была лаборатория! Ошарашенный, юноша рассматривал белые стены, столы с реактивами, колбами, микроскопами и компьютерами. Много где были протянуты стальные трубы вытяжек, а у стен стояли полки, забитые документами. Тот факт, что Орочимару привёз Саске сюда в максимально загадочной манере, заставлял тревожиться ещё больше. Здесь было очень мало сотрудников, но кто-то работал. — Мы строили-строили и, наконец, построили… — процитировал Орочимару известный мультфильм в многозначительной интонации. — Столько денег было потрачено на создание этой базы. Уже некоторое время прошло, а глаз всё не нарадуется. В ответ на эти размышления вслух Саске лишь промолчал. Вся новоприбывшая компания во главе с Орочимару подошла к красноволосой девушке в очках и в белом халате. Она печатала что-то, сидя перед большим квадратным монитором. Глядя на неё, Саске удивился ещё больше: казалось, они с ней одного возраста… — Сегодняшние испытания над объектами закончены, Карин? — поинтересовался Орочимару без лишних приветствий. Девушка по имени Карин так же без особых формальностей подняла глаза на начальника и ответила: — Да, Орочимару-сама. Я пишу отчёт. Также мы провели эксперименты и над новым объектом. Теперь выборка будет лучше. — Да, хорошо, что Кабуто решил отправить Таюю сюда, — высказал мысли вслух Орочимару и продолжил движение к плотно закрытой на вентильный замок стальной двери. Кабуто раскрутил запирающий дверь механизм с громким лязгом и отворил её, приглашая босса и его гостя внутрь. То, что находилось за этой дверью, поразило Саске настолько, что ноги едва удержали его от падения. Пошатнувшись, он врезался в плечо Орочимару, и тот с ощутимой силой обнял его одной рукой за плечи, прижав к своему боку. Но Саске даже не обратил на это внимание — неспособный отвести глаз от того ужаса, что он видел перед собой. Череда нескольких стеклянных «террариумов» площадью метр на два, в каждом из которых находилось по одному человеку в белых рубашках на завязках. Их ноги и руки были скованны цепями. — Ты знаешь, в какой период истории было получено огромное количество медицинских данных, использующихся во благо по сей день? — загадочно заговорил Орочимару, на отпуская плечи впавшего в ступор Саске. Юноша всё также разглядывал заключённых. — Вторая мировая война, развязавшая учёным руки. Концлагеря, Отряд 731, опыты, от которых кровь стынет в жилах… Всё это дало человечеству драгоценные знания. — Что… ты несёшь… — едва шевеля языком, пробубнил Саске себе под нос. — Это место — моя новая творческая отдушина, — гордо продолжал говорить Орочимару. — Я ценю его больше всего на свете. — Что это!.. — выпалил юноша, оттолкнув мужчину. — Что это за херня?! — казалось, Саске был на грани истерики. — Ты… ты здесь держишь людей?! На цепи?! — Как видишь, — развёл руками мужчина, как ни в чём не бывало. — Не смотри так яростно, Саске-кун. Остальные люди моего круга просто убивают всех неугодных. Я же — даю им шанс ещё пожить. Вот, например, Таюя, один из наших драгдиллеров… — мужчина подошёл к одному из застеклённых пространств, где на кафельном полу сидела девушка с красными волосами. Её взгляд был размыт и направлен в никуда, а расслабленные руки в обручах цепей раскинуты в стороны. — Она очень плохо поступила. Подбила одного из моих людей на обман, чтобы кинуть нас на приличную сумму… Завалила мою коллаборацию с другим синдикатом… Я на этих новостях чуть не поседел. Но вот она: жива, цела… почти невредима. — Орочимару, ты… — Саске смотрел на мужчину неверящими глазами, — ты же ректор в институте! Куратор научных проектов! Нахрена тебе это всё?! Синдикат?! Ты из какой-то группировки?! — Ха-ха, — не сдержал смешка мужчина. — Я — и есть «группировка», Саске-кун. Не просто часть чего-то там… — Господи-боже… — Саске начал нервно тереть лоб, после чего вскинул на Орочимару пронзающий взгляд: — Ты что, жрёшь свои зелёные бумажки? Нахера тебе столько денег? — Такова психология богатых людей, — пожал плечами мужчина. — Дорогим вещам нужно дорогое обслуживание… Большие деньги требуют всё больше больших денег… И ты, — Орочимару взял Саске за подбородок, сузив насмешливые золотые глаза, — одна из моих вещей, требующих дорогого обслуживания. Надо бы купить тебе нормальной одежды в ближайшее время. Надоело видеть эти дешёвые реплики брендов… Саске отбросил чужую руку и отшатнулся: — Не трогай меня! И я не твоя вещь. Орочимару вновь посмеялся, после чего подал знак рукой двум большим и крепким сотрудникам. — Давай-ка посиди пока здесь… — деловито сказал Змей, поворачиваясь в сторону двери, — мне ещё нужно решить пару вопросов. Не волнуйся, скоро вернусь за тобой. Саске не стал сопротивляться, когда те двое мужчин повели его в какой-то коридор, после чего отворили одну из череды дверей и сунули его в помещение за ней. Это оказалось одной из стеклянных клеток, на которые он смотрел только что. Приковывать его не стали, и он просто сел на кафельный пол. Интересно, что это было за стекло? Какое-нибудь пуленепробиваемое… Было очевидно, что Орочимару специально сунул его в эту клетку… чтобы Саске боялся попасть сюда снова. — Да ты крутой чувачок, — вдруг сказал кто-то, и Учиха обернулся в сторону, откуда шёл голос. В соседнем «террариуме» был парень примерно его возраста со светло-голубыми волосами. Как и остальных узников, его руки и ноги по отдельности были скованы обручами, от которых шли цепи. — И так и сяк его… Видать, на особом счету. Не обычная подстилка. — Закройся, — рыкнул Саске, задетый последним утверждением. Ещё ему какой-то сброд будет морали читать… — Да я ж не в обиду, — пошёл на попятную незнакомец. — Наоборот: ты моя надежда. Тебя-то он послушает. Скажи, чтоб начали почаще попить давать, а то я честное слово скоро тут от засухи помру. Мне нужно как минимум литр воды в день! — Сам скажи, — безапелляционно фыркнул Саске, мечтающий, чтобы назойливый собеседник, наконец, отвалил. — Да ежели ему что скажешь! Это только с тобой он такой сюси-пуси! Саске готов был взорваться. Откровенно говоря, он уже готов был сказать, что этот парень сам заслужил здесь оказаться. Он тяжело вздохнул, после чего неожиданно задал вопрос: — Давно ты тут? — А хрен знает, — пожал плечами юноша. — Месяца два? — И что тут делают с тобой? — Тоже хрен знает. То вколют что-то, то, наоборот, кровь возьмут… Учиха поймал себя на том, что в какой-то степени даже уважает этого парня. Какую выдержку надо иметь, чтобы в такой ситуации улыбаться и так легко говорить обо всём об этом? Но улыбка у этого пацана была какая-то странная. Будто бы насмешливая — над всем миром. А сам сидит тут в цепях с голой жопой, виднеющейся через завязки рубашки… — Меня Суйгецу зовут, — вдруг решил представиться он. — Учиха Саске, — назвался юноша в ответ. Благодаря этому парню, Саске стало даже немного легче. Если бы он оказался здесь один на один со своими мыслями… то наверняка сошёл бы с ума от ужаса. Через какое-то время дверь за спиной Саске со скрипом отворилась, и двое похожих на бульдогов сотрудников приказали Саске: «На выход». Когда юноша начал подниматься на ноги, Суйгецу откинул голову к стене и лениво повернул её в сторону Учихи: — Слушай, Саске… ты же мне не приснился? — Пф, — молодой человек улыбнулся. — Только если весь этот мир не является твоим сном. — Хе-хе… В таком случае… — фиолетовые глаза юноши неожиданно потускнели, — лучше тебе больше никогда не оказываться здесь… Саске не успел ответить, как его схватили за руку и потащили по коридору. Вскоре он оказался в знакомой машине с не менее знакомыми людьми, и Орочимару вновь завязал ему глаза. Разум Саске всё ещё с трудом принимал происходящее. Ему не верилось, что всё, что он видел сегодня, было на самом деле. А отчаяние, пронзившее его душу, заставляло сердце стонать от обиды: казалось, в этом мире не было достойных средств против людей такого ранга... Попытка пойти против Орочимару обернётся лишь ужасающими последствиями. В этой поездке Орочимару уже не сдерживал себя и, по-хозяйски закинув руку на плечи Саске, свободно проводил пальцами по шелковистым волосам и зарывался в них носом, с хищной улыбкой вдыхая запах. — Лучше тебе больше не расстраивать меня, Саске… — прошептал он юноше в ухо. — Ни-ког-да…
Примечания:
Спасибо, что вы со мной, дорогие читатели! Я рада, что получилось удержать не слишком долгий промежуток между главами. Надеюсь, вышло неплохо.
