Без вдохновения жизнь — ничто

      С утра Лену ждал сюрприз. Стоило ей подняться, как обычно, в полшестого утра и начать собираться, как подлетела мама и приказала дочери лечь обратно в постель. Она настояла на том, чтобы девочка осталась дома. И никакие «потом проблем не оберёшься» или «всегда лучше, когда рядом есть учителя и медсёстры» не могли её переубедить. — Не хватало, чтобы я опять обнаружила тебя на земле без сознания по дороге домой. — Но мам.! — Что «мам»? — Я класса с шестого не прогуливала уроков! — Это не прогул, я позвоню классной руководительнице.       На этом входная дверь захлопнулась, и ключ повернулся в замке. Лена протяжно вздохнула. — Плакало моё беспалевное списывание. — Я думал, ты паинька-отличница. — Учителя тоже в этом уверены. Они даже не верят, когда меня сдают одноклассники. Вот что значит репутация! — Репутацию ещё можно поправить, — заверил её Муз. — и можешь не верить мне сейчас, но скоро ты убедишься: оставаться дома в будний день — прекраснейшая вещь на свете! — Не может быть лучше, чем смеяться над стукачами, которые были правы, — сказала Лена не без гордости и плюхнулась обратно в кровать.       Проснувшись вновь через четыре с половиной часа, Лена уже заметила, что Муз в некотором роде прав. Так хорошо и так безнаказанно она давно не высыпалась.       После завтрака встал вопрос, чем же заняться. — Как насчёт экскурсии по дому? — Ты же вчера говорил, что всё будешь обо мне знать. Зачем тебе экскурсия? Муз сделал печальную моську. — Где твоё гостеприимство, ЛН? — и тут же съязвил: — Или друзья у тебя не так часто бывают, м? Ах, забыл: у тебя же нет… — Да будет тебе экскурсия, только замолчи!       Двухэтажный деревянный дом, в котором обитала семья Некрасовых, номинально находился в черте города, фактически — за городом. Подобно многим зданиям ранних пятидесятых, он был неказист и не то чтобы очень просторен. Тем более, что из четырёх жилых комнат семья снимала только две. Другая пара комнат сдавалась безуспешно последние восемь лет, поэтому кухня и ванная были в полном распоряжении семейства. Им также достался бы и чердак, если бы таковой имелся.       Второй этаж находился сразу под крышей. Потолок протекал и, ко всему прочему, был низок, из-за чего в комнате Лены было нестерпимо душно. По этой причине никто никогда не видел её окна закрытым. — Ты что, и на ночь его никогда не закрываешь? — осведомился Муз. — Март же ещё. Холодно совсем. — В январе холоднее. Поэтому я и сплю в одежде. — А я-то думал, ты меня постеснялась. — Это тоже.        У мамы отдельной комнаты не было, спала она как правило в отцовской. Когда же она уходила на работу, и комната пустовала, женского присутствия в ней не чувствовалось: ни цветов, ни ваз, в стеллаже вместо статуэток и рамок с фотографиями стояли папки с документами, книги по геологии и подарочный алкоголь. Пахло мужским парфюмом, но если принюхаться — пылью.       Муз огляделся, как будто в комнате чего-то недоставало. — Погоди, если это комната отца, то где сам отец? — А ты дотянись как-нибудь до моих воспоминаний, сам поймёшь… — О, я понимаю. Мне просто интересно, как ты облечёшь это в слова. — Да что тут облекать… — Лена пожала плечами. — Он учёный-географ, вечно в разъездах. Последнее письмо было из Тибета. Раз в месяц присылает деньги. Мама, кстати, зовёт их алиментами. — Они же не в разводе! — Именно так.       Повисло неловкое молчание. — Но, э-э, вообще-то! — продолжила экскурсию временная хозяйка дома. — Я по нему не слишком скучаю. Я неплохо провожу время в его отсутствие. — и потянулась к бутылкам.       Передние две, с итальянским вином, были непочатыми, но вот за ними уже начинались штабеля открытого ликёра, бренди, даже текила нашлась. — Ты, — Муз легонько коснулся её плеча, вглядываясь в глубины алкогольного склада. — уверена, что не скучаешь? — Да, слушай, уж с этим-то всё в порядке, в отличие от моей успеваемости и маминых нервов после твоих выкидонов, — «успокоила» его Лена и щедро плеснула себе коньяка.       Под ошарашенным взглядом Муза она со смаком потянула крепкий напиток. — у тебя такое лицо, будто ты на самом деле не знаешь обо мне «абсолютно всё». — знание не освобождает от эмоциональной травмы, — Муз поёжился, наблюдая, как вновь наклоняется бутылка.       Когда от приятного жжения в горле осталось лишь воспоминание да мягкое послевкусие, Лена с предельной аккуратностью поставила бутылку на место, вытерла стопку и закрыла стеклянную дверцу.       Муз был удивлён такой хорошей моторикой у десятиклассницы после после полтораста грамм пятидесятиградусного коньячищи. — Ты… не пьянеешь? — Сам же знаешь, как долго я уже пью. Конечно же, меня не пробьёшь одной стопкой. Единственное, что со мной может случиться — желание заняться геометрией! Кстааати, о той задаче…       Не проронив более ни слова, наизнаменитейший гуманитарий всей десятой параллели помчался в свою комнату решать геометрию. Муз, всё ещё в отцовской, искал глазами крест. Красный крест. Серьёзно, если он не найдёт в этом доме аптечку с успокоительным, то сам уйдёт в запой.       Спустя два часа, полностью выполненное задание и шесть решённых на отлично тестов для подготовки к ЕГЭ, эффект стал постепенно выветриваться. Муз заглянул за плечо подопечной и с облегчением обнаружил на полях тетради карандашные каракули. — Та-ак, — Лена потянулась, пододвигая к себе учебник русского языка. — Отдых — это смена деятельности.       Муз над столом скрестил пальцы в надежде на творческое задание, однако ж… — Морфологические разборы? — возмутился он, прочтя текст упражнения. — Да какой в них смысл-то? Слова одни и те же, с пятого класса характеристики не поменялись.       Лене нечего было ответить, ибо с мнением чуть ли не каждого, кто хоть раз в глаза видел морфологические разборы, она спорить не могла.       Так Муз её и уломал отложить скукоту на потом и заняться литературой, по которой как нельзя кстати задали сочинение.       Как можно было угадать по блеску энтузиазма в его глазах, парень надеялся, что юная авторша вдохновится каким-нибудь классическим произведением и, настрочив реферат на лист-другой, поймёт, какой дар получила. Не тут-то было.       С началом подготовки к ГИА о чтении исключительно интересующих её книг можно было забыть. Только вот в чём дело — экзамен по литературе сдан успешно, а к любимым жанрам Лена так и не вернулась, ограничившись тем, что задавали по программе. Увы, как ни хороши были произведения мировой классики, сюжет их в голове не держался, растворяясь в тумане художественного анализа. Восторга чтение из-под палки, конечно же, не приносило, и сочинения печатались как на конвейере, по заученным клише и напутствиям учителя. Вдохновением тут и не пахло. — Да-а, тяжёлый случай, — цокнул языком Муз. — Ну как же так можно, ЛН! Двенадцать дней в неделю учишься, причём семь из них — понедельник. Я тебя не узнаю. — Ты так говоришь, будто с детства меня знаешь.       Муз нахмурился, словно бы достав серьёзность из потайного кармана. Он взял Лену за плечи, развернул к себе и долго, долго вглядывался в её лицо, как бы ища в нём что-то давно утерянное. — Неужели я настолько опоздал? Неужели юный, подающий надежды автор, которого я вижу в твоих воспоминаниях — химера? Ты хоть чем-то ещё наслаждаешься в этой жизни, алло?!       Последняя фраза задела девушку за живое. Она не выдержала укоризненного взора и опустила глаза. Худые руки вжали её в спинку стула. — Хотя бы твой любимый писатель, ЛН. Кто это был?       Она не могла назвать ни одного конкретного имени. — Ну, их было много… Так сразу и не выбрать. Дойль, Оруэлл, Ремарк… Байрон. — Байрон? Ах да, — Муз ухмыльнулся, отпуская её. — тот, у которого есть персонаж по имени дон Педрилло. — И в «Дон-Жуане» он больше писал про свои писательские невзгоды и про свою музу, чем про похождения главного героя. Меня это малость бесило, но скоро я, кажется, начну его понимать. — Но ты всё равно любила его поэмы верно? Да и не только поэмы, небольшие стихотворения тоже, все книги! — Ну что ж…       Лена с напускной неохотой встала из-за стола и сделала шаг в направлении шкафа. Это массивное сооружение служило местной достопримечательностью в комнате, по размерам не намного превышавшей среднестатистический санузел, и занимало собой немного-немало целую стену — от пола до потолка. В нижних ящиках хранилась одежда, на верхних полках пылился разного рода хлам, остальное пространство было заставлено книгами — все издания датировались прошлым веком. — Они достались мне от прабабушки. — Издательство «Правда»? — 1981 год. — И у них был такой уникальный шрифт… — Да, завитушки под буквами «щ» и петельки у букв «з»… И почему был? Вот же они, тут стоят.       Без труда она отыскала первый том и погрузилась в чтение прямо на полу. Давно шелест страниц не приносил ей такого наслаждения! Муз пристроился рядом и читал вслух, вполголоса оживляя витые строки. Так незаметно ушёл день и подкрался вечер.       Очередная попытка вернуться к урокам, чтобы совесть была чище. Морфологические разборы Лена обычно щёлкала как орешки, но сегодня что-то всё шло не по плану. Чтение любимых произведений и разговоры по душам воскресили в её груди то странное чувство, то нервное напряжение и тягу к действию, ещё вчера, казалось, выветрившиеся. Ей не сиделось на месте, мысли скакали из стороны в сторону, никак не фокусируясь на чём-то одном. Взгляд слегка затуманился. — Ты чувствуешь это? — Что со мной? — Это, автор мой милый… вдохновение. Муз наматывал круги по комнате — против часовой стрелки. Кружит и кружит, едва касаясь стопами пола; разворачивает время назад.       Она не могла больше сопротивляться своему прошлому, своему истинному я. Маска адекватного человека спала. Лена Некрасова была свободна.       На столе материализовался белый лист, пенал будто бы сам собой раскрылся. Муз опёрся на спинку её стула и, наклонившись близко-близко, принялся нашёптывать ей на ухо. Гипнотический шёпот вместе с дрожью подчинил себе тело, все силы сосредоточив в руке, сжимающей ручку.       И стоило ручке коснуться бумаги…       В голове с грохотом и ослепительным светом разорвались сигнальные ракеты и тут же синими искрами осыпались на бумагу, венами проступили на пергаментной коже. По венам этим лилась сама жизнь, снабжая всем необходимым мир, рождающийся в мешанине строк и отныне способный жить вечно.       За секунды прошли столетия, минута растянулась на час, время потеряло своё значение в сравнении в великим чудом мысли…       А юная писательница всё переплетала чернильные нити, стремясь объять необъятное, описать неописуемое, облечь всё это в слова и воспеть в той самой красоте, которая только её воображению подвластна.       Солнце почти зашло.       Дымящаяся ручка выпала из усталой руки. Волосы, свесившиеся на лицо, отливали прощальными искрами заката.       Где-то на земле, так далеко внизу, что с райских облаков не было слышно, скрипнула ручка входной двери.       Мать вернулась спокойной и даже посвежевшей. — Я записала тебя к психиатру на следующую неделю, — сообщила она, вешая пальто. Лена мигом почувствововала под ногами паркет. — Зачем это? — На всякий случай. Помнишь, ты жаловалась, что на школьной диспансеризации нормальных специалистов нет? — Она решила, что ты вчера «головой ударилась», — перевёл Муз. — м-м, а кто-то своей беспалевностью хвастается… Лена наградила его недовольным взглядом и весь вечер не завязывала с матерью разговора, боясь опять сморозить что-то не то. Стоило пробить половине одиннадцатого, как Лена уже собрала учебники на завтра и полезла в кровать. Муз негодовал: — Ты что за птица — жаворонок или фикрайтер? — Фикрайтер фикрайтером, а полтора часа на поезде до школы никто не отменял. — Что, поближе школы не найдется? — Найдется, но школой это не назовешь, — бросила Лена, укрываясь. Муз так и остался висеть в воздухе, очевидно, настигнутый её воспоминаниями о том ужасе, что она прошла до поступления в гимназию. — Уж лучше нагрузки чем это, верно? — спросила она шёпотом. — Так вот почему алкоголь… — Может быть, отчасти. Но мне кажется, дело не только в этом. Неважно. Давай спать.