Часть вторая. Чистота ребёнка и жестокость изгоя
12 июля 2018 г., 19:19
18 июля 1913
После большого времени я всё ещё не могу выбросить из головы слова Сергея о том, что я виноват в смерти моей невесты. Как глупо и эгоистично было прощать себя. Я мог не позволить Маше быть такой безрассудной! Её последняя метка была приговором, несмотря на полную уверенность в том, что мой поцелуй принесёт ей счастье. Что теперь? Мой поцелуй принёс ей ещё более скорую смерть, чем было суждено. Я мог не дать ей поцеловать себя на свадьбе! Я мог увезти её в Америку, исполнить мечту всей её жизни, прежде чем рискнуть всем этим! Я ведь знал, что у нас мало времени. С каждым днём Маша всё чаще жаловалась на боль в сердце. Каждый день, потраченный на подготовку к свадьбе, был чудовищно пустой тратой времени. И что теперь? Умереть в подвенечном платье, как же прискорбно…
Сергей жесток оттого, что несчастен. Я вижу, что тайна тяготит его. Но, может быть, она не так страшна как то, что он лишился сознания после восьмого неверного поцелуя. Такое случается нечасто, но не так редко, как хотелось бы. Возможно, у него было множество планов на будущее! Возможно, они были связаны с той женщиной, что поцеловала его. А ведь такая l'anomalie может быть и не единственной. Что, если в этом печальном месте его страдания только начались? Бедный человек! Надеюсь, беды обойдут его стороной.
***
— Простите, Алексей, за то, что я был так резок вчера, — внезапно произнёс Сергей, оторвавшись от книги, переплёт которой был протёрт настолько, что нельзя было различить ни одной надписи. — Я не в обиде, — ответил другой, стараясь, однако, выглядеть оскорблённым. — Отлично! — улыбнулся Сергей, которого вовсе не впечатлила напускная серьёзность соседа. — Скажите мне, вы были в библиотеке? Я посмотрел на полки и не увидел ничего интересного. Неужели я не дочитаю начатые мной философские труды перед смертью? — Попросите кого-нибудь прислать вам книги из дома, — ответил Алексей, закрывая свой журнал. — Не могу. Видите ли, здесь такого не держат, боятся, что читатели выпустят бога из своего сердца, так как, прочитав некоторую литературу, очень легко перестать ценить христианскую. Так вот, в моей семье точно такие же порядки. Если мать найдёт мои книги, она их сожжёт, сожжёт мои письма отсюда, если я их, конечно, напишу, а потом просто уедет из нашего дома, чтобы никогда меня не видеть. — Неужели ваша мать так жестока? — искренне удивился Алексей. — Я не осуждаю её, я привык к её бескомпромиссности. Но она любит во мне то, что не противоречит её представлениям о правильном. Поэтому я научился делать вид, будто ей нечего во мне ненавидеть, и мы живём, будто образцовая семья. Алексей невольно задумался о тайне Сергея, но не осмелился спросить, является ли она тем самым, что не может принять в нём мать. — Даже не думайте спрашивать, одно ли и то же вызывает смущение у моей матери и у здешних сестёр! — тут же произнёс юноша. Алексей расстроился своей предсказуемости.***
— Воды! — уже несколько секунд просил тонкий голосок. Алексей корил себя за то, что не услышал его раньше, ведь то проснулась Лизавета, девушка из соседней палаты, за которой иногда наблюдал он и Валентина Ивановна, что сейчас удалилась, по её собственному обещанию, на минуту. Он налил девочке воды, а сам побежал искать сестру. Валентина Ивановна, привычно расплакавшись, объяснила: — Ты в месте, где о тебе позаботятся. — Как здорово! — уставшие синие глаза засияли. — Обо мне давно никто не заботился! Сестра и девочка смотрели друг на друга, улыбаясь, точно мать и дочь. Вдруг круглые глаза девочки стали ещё больше и она прошептала: — А мои родители? Они знают, что я здесь? Глаза женщины снова наполнились слезами. Она ответила, мягко поглаживая Лизу по растрепанным волосам: — Твои мама и папа получили телеграмму. Но в ближайшее время они не смогут приехать. Однако чуть позже ты обязательно их увидишь! В ответ девочка засияла, будто внутри неё взошло солнце. Сестра милосердия удалилась, перекрестив её на прощание. Лизавета стала оглядываться и улыбаться людям в палате. Сергей мысленно просил её не терять силы духа, девушки-соседки отвечали взглядами, полными жалости.***
— Лиза? — позвал Алексей девочку, что спустя час после пробуждения стала бродить по коридорам в поисках того, что сумело бы скрасить предстоящие часы скуки и уныния. Её внимание приковали чернила и удобный стол в палате Сергея и его соседа. — Да? — она обернулась на голос и случайно оставила чернильное пятно на своём рисунке на последней странице в журнале Алексея. Он без сомнений позволил ей развлекать себя старым надёжным творческим способом. Вопрос секретности содержания журнала его не беспокоил: Лиза не владела грамотой. — Как ты сюда попала? — осторожно спросил юноша. Он тут же мысленно обругал себя за то, что сделал это, но уже не мог ничего изменить. Он знал, что случилось, но хотел услышать об этом от самой Лизаветы, удостовериться, что она постаралась как можно меньше думать о дурном своей светлой юношеской головой. — Я не помню ничего, — вздохнула девочка, откладывая журнал и выходя из-за стола. — Наверное, меня привезли сюда господа, у которых работаем мы с родителями, они очень добры, это они оплатили заботу обо мне здесь, я уверена… — Нет, я имею в виду не это, — как-то горько усмехнулся Алексей. — А! Я понимаю, о чём вы, — Лизавета так же грустно улыбнулась в ответ. — Вы о моей болезни. Я расскажу то, что меня недавно просили рассказать доктора. Господин, у которого я работаю дома служанкой, однажды дождался, когда я приду к нему в комнату для уборки, и вдруг вошёл за мной следом, закрыл дверь и стал говорить какие-то слова о том, что я красивая, что он хотел что-то получить от меня… Когда она говорила, Алексей физически чувствовал гнев, рождающийся внутри и заставляющий рефлекторно сжимать кулаки. — Честно говоря, — продолжала Лизавета, — я не поняла, что произошло. Он подошёл ко мне, обнял, я обняла его в ответ. А что? Он всегда был добр ко мне. А потом мы сели на кровать и он стал целовать меня в губы. Целовал, целовал, много, часто, обнимал меня, за коленки держал. Наверное, не знал, что доведёт меня до обморока! Я не виню его. Он, наверное, сам сейчас волнуется, думает: «Где наша Лизавета? Поправилась ли она? Надеюсь, это не я довёл её до обморока». Когда меня вылечат, я скажу ему, что он не виноват. Он хороший человек, он всегда был добр ко мне, всегда-всегда… Поражённый Алексей готов был заплакать, глядя на светлое лицо рассказывающей Лизаветы. — Так ты знаешь, что у тебя за болезнь? — спросил он, чтобы подтвердить или опровергнуть одну свою догадку. — Все ведут себя так, будто я знаю, но если это не просто обморок, как я думаю, то, значит, я ничего не знаю. Так и есть. Лизавета и не подозревает, что умирает именно из-за этого человека. Не знает, что такое попытка изнасилования, что такое осознанная кража меток и вообще вряд ли имеет представление о том, что значили её метки на запястье. — Лизавета, подойди ко мне, — позвал Алексей. Девочка подошла. — Ты знаешь, что это за точка? — он взял её за руку и указал на чёрное пятнышко в самом центре сплетения вен. — Похожа на родинку. У многих служанок такие есть. Только их много, они в ровном ряду, как браслет. У меня десять было. Не знаю, куда почти все подевались. Алексей обнял Лизавету, едва та договорила. Сложно было понять, пытается ли он поддержать её, или же сам себя заверяет в том, что напрасно так горевать, и вот оно, это бедное существо, живое и радостное. — Только не целуйте меня, а то я снова упаду в обморок, — смеясь, произнесла девочка, обнимая юношу в ответ. Это была всего лишь шутка, но Алексей вздохнул тяжело, точно горечь давила на грудь, крепче прижимая ребёнка к себе. Сергей пристально глядел на него с соседней кушетки; карие глаза его были грустны, но, видя юношу, он улыбался. Наверное, он был тронут такой душевной чувствительностью Алексея. Едва он пришёл в сознание, Алексей приметил такую особенность: Сергея нельзя было спутать с рабочим, некоторые слова и манеры выдавали в нём аристократа, однако юноша был склонен к проявлениям почти крестьянской простоты и невинной грубости. Сергей всей своей душой чувствовал боль семьи Лизы. То были бедные мещане, работники, что ценились господами не более, чем сохранность старинного чайного сервиза. Его отец был таким же невыносимым господином для слуг. Их семья получила княжеский титул ещё при жизни прапрадеда Сергея, но теперь не была баснословно богата и утратила известность во всём Петербурге, однако Михаил Сергеевич Влодский вообразил себе, что, когда сам император Николай Второй пожал ему руку в 1899 году, из этих рук ему была передана неограниченная власть. Самодур вообразил, будто прислуга в его доме состояла не из самостоятельных работников, чьи жизни принадлежали только им самим, а из людей, имеющих те же права, что и крепостные крестьяне более полувека назад. Когда Сергею Михайловичу исполнилось двенадцать, отец пообещал, что никто не узнает, если мальчику захочется закрыться в своей спальне с помощницей кухарки. Однако даже на этот извращённый ум не пришло разрешать отнимать у девушек шансы на долгую и счастливую жизнь. Через месяц Михаил Сергеевич скончался от сердечного приступа. Ещё через два месяца, 9 января 1905 года, Петербург облетела весть о жестоком расстреле рабочих, шедших с петицией к императору. С тех пор сердцем Сергей стал принадлежать к простому народу. К несчастью его матери, состояние семьи начало уменьшаться гораздо стремительнее, чем расти. Имение было почти расстроено, и прислугу пришлось лишить работы. Чувство вины за поступки отца, деда, отца деда не покидало юношу, и он мысленно отрёкся от дворянства, посвятив себя изучению истории, литературы, философии, впитывая идеи о республике, социализме, равенстве, а позже — о торжестве мысли над религиозным невежеством и свободе любви. Он мечтал завладеть немалым наследством, выдать сестру замуж за богатого человека и распродать всё, чтобы благотворить бедным, а самому жить в скромности. Алексея, как достаточно легкомысленного сына деятельных представителей купечества, вопрос неравенства сословий не сильно трогал, однако его душа болела не менее мучительно, чем душа Сергея. Это была простая и искренняя боль человека за человека.***
Вечерами погоды наступали такие, что для любого человека, обитающего в Доме для умирающих, шорох травы превращался в настойчивый шёпот, требующий выйти на улицу. И Сергей уговорил Алексея показать Лизавете дорожку и деревья, но прежде немного пройтись только вдвоём. — Бедная девочка, — нахмурившись, говорил Сергей. — Моё мнение таково: необходимо жестоко наказывать виновных в том, что жизни некоторых оказываются загублены так рано. — Я полностью согласен с вами! — Алексей с энтузиазмом поддержал обсуждение. — Если бы я знал её сладострастного хозяина, я бы… — А при чём тут он? — перебил Сергей, изумляя собеседника. — Я о её родителях. — О родителях? А при чём тут они? — недоумевал Алексей. Он решительно не понимал, что имеет в виду его приятель. — Вы правда считаете, что во всём виноват тот человек? Да, стараться силой овладеть невинной девушкой это преступление, а красть у неё все поцелуи кроме последнего — настоящее извращение. Надеюсь, он скоро отправится в ссылку. Но ведь Лиза не понимала, что происходит, и он это знал. Она понятия не имела, что значат её метки на запястье, к чему могут привести эти поцелуи. Уверен, родители не потрудились даже объяснить ей, откуда берутся дети. — Но они пытались уберечь её! Сколько лет вам было, когда вы впервые потеряли метку? Неужели вы скажете мне, что поцеловались не из любопытства, и станете отрицать, что смогли бы прожить дольше, если бы не имели соблазна это сделать? Взгляд Сергея помрачнел. — Мне было тринадцать и я прекрасно осознавал, чем мне это грозит, хотя и до последнего надеялся, что ничего не изменится. И с тех пор я сам нёс ответственность за каждый свой шаг навстречу той участи, что постигла меня сейчас. Говорят, предупреждён — значит вооружён. Лиза же была безоружна. Кто застрахован от встречи с человеком, что пожелает совратить вас? Никто. Но все мы хотя бы знаем, что этому нужно сопротивляться, и сопротивляемся. Кроме Лизы. Вы не читали одну немецкую пьесу, в которой недостаток просвещения в этом вопросе привёл к тому, что четырнадцатилетняя девушка умерла от аборта? Очень показательный случай, Алексей. И мне жаль, что вы этого не понимаете. Алексей был в смятении. Разумеется, он никогда не обращал внимания на подобные фразы, не читал немецких пьес, и всегда считал, что его мать ничего не говорила о любви, о мужчинах и женщинах только из лучших побуждений. Первой метки он лишился в детстве, когда одна девочка сказала «давай попробуем». Он всегда винил в этом невоспитанного ребёнка, а теперь Сергей утверждал, что это его мать виновата в том, что не научила отвечать «нет» на подобные предложения… Навстречу им ко входу в здание направлялся человек с больших размеров коробкой лекарств. Такие привозят каждую неделю ровно в это время. Сергей сделал шаг в сторону и притянул Алексея очень близко к себе, чтобы мужчина смог пройти. Когда человек удалился, они продолжали стоять, прижавшись друг к другу. Внешне такое покровительство со стороны чуть менее высокого и крепкого Сергея выглядело весьма комично, но его рассудительность, его внимательность обещали Алексею защиту гораздо более надёжную, чем от самых сильных рук. — А меня никто не обнимет? — в шутку возмутилась Лиза, появившаяся из ниоткуда. Сергей ослабил объятия, в которые оказался заключён Алексей, и тот, к своему собственному удивлению, отстранился с неохотой. Лизавета подбежала к Сергею и обняла его. И трое неспешно зашагали по тропинке к деревянной скамейке, расположенной напротив прекрасной плодоносящей вишни, единственного большого дерева среди многочисленных кустов. — В саду у моего господина было много вишни, но одно это дерево отчего-то приводит меня в такой трепет, в который не приводило ни одно до этого, — произнесла Лизавета. Алексей, Лиза и Сергей сидели на скамейке напротив. Все трое смотрели на вишню; кто-то с грустью, кто-то с восторгом, они видели в нём главное сосредоточение жизни в этом печальном месте. В этом дереве было так много красоты и надежды, что более их не осталось нигде. — Лизавета, желаешь ли ты знать, что с тобой происходит? — вдруг задал вопрос Сергей. Алексей бросил на него выразительный взгляд, кричащий «Не смей!». — А вы знаете? — с надеждой задала спросила Лиза. — Боюсь, что да, — произнёс Сергей. — Я надеюсь, ты осознаёшь, что делаешь, — подал голос Алексей. — Уверяю тебя, я знаю, — Сергей посмотрел на Алексея таким уверенным взглядом, что сразу убедил его. Тот кивнул и ушёл прочь, не желая терзать себя выслушиванием этой судьбоносной беседы. — Так что у меня за болезнь? — спросила Лиза, пальцы которой едва не дрожали от нетерпения. — Она излечима? — Всё гораздо сложнее, милая. Понимаешь, это не болезнь, это элемент жизнедеятельности человека, одно из возможных последствий важного физиологического процесса… Лиза не была глупой, но ей потребовалось время, чтобы вычленить смысл из этих слов. Сергей продолжил гораздо более простыми словами, и, услышав это, Алексей, притаившийся неподалёку, вздохнул и направился в здание Дома. Именно ему пришлось успокаивать Лизавету, что, захлёбываясь от рыданий, прибежала через двадцать минут.
