Часть четвёртая. Душевные терзания и прикосновения под звёздами
12 июля 2018 г., 19:19
21 июля 1913
Я напуган до смерти: в моей душе рождаются нежные чувства к Сергею. Боже, да я всем своим сердцем влюбился!!! Стоило лишь провести несколько дней, слушая его, отвечая ему, глядя в его наполненные глубокой мыслью глаза цвета каштана, следя за напряжёнными руками, двигающимися в порывистых жестах…
Может, я просто восхищён им и слишком близко к сердцу воспринимаю эти речи о свободной любви? Да, я уже любил целовал мужчин, но ни разу мне не хватило духа даже для того, чтобы подумать об этом с восхищением, а не презрением. Но то, что говорил он, казалось таким убедительным! Будто я встретил человека, за которым могу пойти на край света, потому что он достоин полного моего доверия. В сущности, что он сделал? Всего лишь сказал те красивые слова, что я хотел услышать. Но этого, конечно, было бы мало. Должно быть, дело в том, что при этом Сергей смотрел достаточно глубоко в мою душу для того, чтобы возродить в ней веру в эти самые слова.
Надеюсь, это наваждение пройдёт, и он так и не узнает, что я посмел так безрассудно и безудержно воспылать к нему этими разрушительными чувствами.
***
В час, отведённый для ежедневной прогулки в саду, Алексей уснул, бесстыдно наплевав на сложившуюся традицию. Сергей нерешительно ходил у ближайшей палаты и видел, что Лиза не вставала с постели и не говорила ни с кем, она вдруг стала тиха и спокойна. Сергей чувствовал себя преданным и время от времени грустно поглядывал то на своего спящего соседа, чьи золотистые волосы он будет заботливо приглаживать после пробуждения, то на Лизу, лежащую под одеялом так же обречённо обездвиженно, как сам Сергей в первые дни своего пребывания здесь. Он привык к её смеху и вечной беготне вокруг него и Алексея, а теперь лишь смотрел на неё, чувствуя, как сердце сжимается от дурного предчувствия. Глаза девочки глядели в пустоту, в них медленно переливалась синевой печаль. Когда по ресницам покатились слёзы, Сергей вошёл в палату и приблизился к чужой кровати. — Лиза, почему ты плачешь? — обеспокоенно спросил он. — Простите, я не хотела, чтобы кто-то заметил, — произнесла девочка, закрывая ладошками заплаканное лицо. — Не извиняйся, — сказал Сергей, мягко отнимая её руки от лица. — Просто скажи, что тебя беспокоит, чтобы оно ушло. Лиза опустила взгляд, а потом глубоко вздохнула и призналась: — Я не могу ходить. Мои ноги совсем меня не слушаются. Не хочу говорить об этом Валентине Ивановне, она скажет, что всё пройдёт, и я поправлюсь. Но благодаря вам я знаю, что не буду больше ходить никогда и очень скоро умру. У Сергея ком в горле встал. Увидев его побледневшее лицо, Лиза улыбнулась и почти прежним звонким голосом защебетала: — О, не вините себя, Сергей Михайлович! Я несчастна, но гораздо справедливее знать, чем не знать, что ты умираешь, хотя и больнее. — Что, если ты ошибаешься? Когда ты пробовала встать в последний раз? Попробуй прямо сейчас, вдруг получится? — засуетился Сергей. Он стыдился того, что пытался выторговать у судьбы шанс на собственную невиновность, а не счастье Лизы, однако ничего не мог с собой поделать. — Я пробую ежесекундно, но вы даже не видите этого, потому что мои ноги совершенно бездвижны. Сердце юноши разрывалось от этого глубокого детского взгляда, полного зрелой боли. Он проклинал себя за то, что не смог предвидеть такой беды перед тем, как говорить девочке обо всех тягостях жизни не свете, а ещё был обижен на Алексея за то, что тот, став его ангелом-хранителем, бросил тогда блуждать в тумане своей ярости, и даже сейчас не был рядом, чтобы просто ровно дышать, прислонившись своим плечом к его, возвращая Сергею покой. — Это несправедливо, — сказал он. — Ничто не способно оправдать меня. Но, если тебя это утешит, я не менее несчастен, чем ты. У меня на запястье целых две метки, а я уже здесь, и совсем скоро тоже потеряю слух, способность говорить, или моё сердце просто остановится. — О, зачем вы это сказали?! — воскликнула Лиза, готовая, казалось, расплакаться еще сильнее и, в конце концов, накричать на Сергея. — Меня это совершенно не утешило! Теперь я расстроена ещё больше! Сергей готов был биться головой о стену. Он смотрел на Лизу с растерянностью, а она на него — всепрощающе. От такого взгляда болела душа. Юноша не знал, что делать. Отбросив мучительные мысли, он повиновался спонтанному порыву и подхватил девочку на руки вместе с одеялом, будто она была легка, как пушинка. Лиза ахнула от удивления и закрыла голову одеялом, когда он понёс её прочь из комнаты, а потом по коридору, на улицу. — Куда вы несёте меня? — раздался голос из-под одеяла. — У нас по плану вечерняя прогулка! — ответил Сергей. — Неужели ты забыла? Не позволять же такому пустяку, как неспособность ходить, нарушать наши священные традиции! Лиза опустила одеяло до подбородка и, наконец-то, лучезарно улыбнулась. — Вы так говорите, что я чувствую себя совершенно живой и счастливой. Сергей не удержался: крепче прижал её к себе и поцеловал в лоб. Девочка засмеялась звонко, будто внутри неё зазвенели колокольчики. Сергей нёс Лизу до их скамейки у вишни и усадил её подле себя. Она куталась в одеяло, смотрела то на дерево, то на юношу, и чувствовала себя совершенно спокойной в этой тишине, нарушаемой лишь звуком чужого дыхания и колыханием листьев вишни на ветру.***
Когда Алексей проснулся, он вдруг понял, что видел перед собой Сергей, едва пришёл в сознание. За окном и в комнате была темнота, но нежным чертам лица и бронзовому сиянию глаз, которые Алексей только что видел во сне, казалось, не было дела до этого. Он чётко видел лицо Сергея, нависшее над его собственным. — Почему вы не спите? — шёпотом спросил Алексей и попытался перевернуться на бок, но обнаружил, что прижат к матрацу чужой грудью. От такой близости ему вдруг стало ужасно неудобно. — Знал, что вы вот-вот проснётесь и будете всю ночь лежать, глядя в стену. — улыбнулся Сергей и освободил личное пространство юноши, оставшись сидеть на краю его кровати. — Не пожелал вам такой участи, вот и дождался. Я придумал, чем заняться. Алексей чувствовал, что краснеет. — Спасибо, Сергей. — Не за что. Надевайте обувь и давайте мне руку. Алексей сделал, как ему сказали, а потом протянул ладонь вперёд, навстречу чужой, и юношу потащили по направлению к окну. Сергей остановился у деревянной рамы и окно, еле слышно скрипнув, распахнулось, стоило ему стянуть тонкую веревку, связывающую две ручки. Оба выбрались наружу и закрыли окно с обратной стороны. Сергей обернулся и принялся приглаживать растрёпанные волосы Алексея, сильно оскорбляющие его эстетические чувства, что стало заметно при лунном свете. Двое зашагали по дорогой сердцу дорожке к вишне, ставшей любимым пристанищем. Сергей лёг на траву и демонстративно сдвинулся в сторону, приглашая Алексея присоединиться. — Простудимся же, Сергей, — произнёс тот, — и умрём. — Как хотите, — ответил Сергей и закинул ногу на ногу. — Однако я предпочту умереть под звёздным небом, чем слоняться без дела по этому месту, всё глубже и глубже погружаясь в размышления о том, как скоро меня настигнет смерть. Алексей возвёл глаза к небу и лёг под дерево, плотно прижавшись к чужому боку. Сергей усмехнулся. Спустя несколько секунд молчания он заговорил: — Я и не думал, что в этой глуши может быть так прекрасно. Глупо, но я почти не видел звёзд дома: там огромные деревья перекрывают вид из окна. А здесь небо предстаёт тем бездонным океаном, каким является. В подобные моменты я перестаю переживать, и все мои противоречащие друг другу теории складываются в одну, самую маловероятную, но вместе с тем именно в неё мне хочется верить. — Что это за теория? — поинтересовался Алексей. — Что Вселенная ни живая, ни мёртвая, что жизнь — иллюзия, а смерти нет, что душа — нечто простое и совершенно волшебное. Юноша решительно не понимал слов Сергея. Тот прочитал это по его взгляду и продолжил: — Вселенная пронизана нитями, которые учёные найдут нескоро, и на них нанизаны наши души. Образно, конечно. И в этой огромной вселенной твоя душа будет существовать всегда. А если нет, то это неважно. Просто смотри на это огромное небо и будь благодарен лишь за то, что можешь видеть эту красоту, не думая о том, что было перед этим. — То есть, души могут быть предназначенными друг другу самой Вселенной? — осенило Алексея, и он приподнялся на локте, внимательно глядя в карие глаза. — Да. Что, если это высший замысел, но настолько высший, что мы никогда не сможем постигнуть его, а лишь восхититься тем, что он есть? Что каждая жизнь — элемент мозаики, а родственные души — подходящие друг другу элементы. И что, если правда религии лишь в том, что одни души нетленны? Что две родные души однажды станут одной, или же, сплетясь, будут блуждать меж облаков. А, может быть, мы целую вечность путешествуем из тела в тело? И если двум душам не повезло оказаться одного пола, нужно лишь подождать следующей жизни, в которой досадная ошибка будет исправлена. Алексей слушал Сергея, наклоняясь всё ближе и ближе к нему. Какая-то неведомая сила тянула его, словно сама его душа тянулась к другой, слушая эти речи, шепча «Да!», умоляя скорее дать двум душам соприкоснуться… — Я достоин несчастий, — вдруг произнёс Сергей, и Алексей остановился, когда сила, притягивающая его, сменилась ледяным холодом, и весь свет исчез из глаз юноши. — Почему? Что произошло? — Лизавета больше не может ходить. У неё не двигаются ноги. Алексей был шокирован такой новостью. — Боже, какая беда! — произнёс он сдавленным голосом. — Но в чём ваша вина? — Ей говорили, что это временно, но она им не верит. Она знает, что, отняв ноги, к ней приблизилась смерть. Я совершил непростительный поступок: уподобил ребёнка себе. В ней я теперь вижу ту же боль, что и в собственном отражении в зеркале. Алексей не знал, что ответить на это. Не мог ведь он сказать, что всё сказано правильно, и Сергей совершил поступок жестокосердного человека, коим он, однако, не является. — Знаете, Сергей, я оставляю это на вашей совести. Но в ваше оправдание скажу, что вы поступили смело, потому что горькая правда пугает всех, кроме вас. Вы бесстрашно пытаетесь приручить её, и только Богу решать, стоила ли Истина боли девочки. Из мутных глаз Сергея выкатились слёзы, гневные, скупые, горькие. — Порою я не понимал судьбу за то, что она такие разные вещи не подарила мне, но подарила Лизе. А теперь сам отнял у ребёнка то, что жизнь отняла у меня. Я чудовище. Если бы в моих силах было подарить ей то, что способно скрасить её жизнь! — Может быть, шанс и появится. Просто смотрите внимательно, чтобы не упустить его, — ответил Алексей. Сергей чувствовал себя ужасным человеком, но при этом жалким и беззащитным. Он неосознанно увеличил расстояние между собой и Алексеем, который будто обжигал его светлым огоньком своей чистейшей души. Почувствовав это, тот не стал говорить ничего обнадёживающего, но накрыл чужую руку своей, чтобы дать понять, что он всё понимает и будет рядом, если Небеса ополчатся против Сергея. Сергей, почувствовав тепло руки Алексея, вдруг успокоился, и ему показалось, что даже ветер вдруг стал теплее. Он поднялся на локте и приблизился к юноше. — Сколько из тех, кого вы целовали, заставляли вас чувствовать любовь? — спросил Сергей, смотря ему прямо в глаза. — Я всегда думал, что каждый из них, — ответил Алексей. — Но, если ни один из них не был моей родственной душой, то, наверное, никто. — Зачем?! — вспыхнул Сергей. — Зачем вы так рассуждаете? Почему вы верите, что метки всегда ставятся правильно и исчезают из-за правильных людей? Вдруг среди тех, кого вы бросили, как неподходящего, был тот самый человек? Смущённый чужим пылом, Алексей вжался в землю под своей спиной. — По-моему, Сергей, вы слишком рьяно стремитесь обрести истину. Так, что вовсе игнорируете всё, что может на неё указать. Сергей замолчал, и гнев в его глазах снова сменился болью. — Да! Может быть! Это потому, что мне на самом деле плевать на истину. Знаете, я ночами не сплю, а лежу и думаю о разных вещах. И, боюсь, я понял очень много. Я обнаружил, что во мне уже нет стремления узнать, справедливо ли я умираю, а есть только гнев и жажда отречься от приготовленной мне судьбы. Потому что это невыносимо: сидеть здесь и только и делать, что смотреть на две оставшиеся метки и проклинать мир за то, что я планировал узнать его, а в итоге получил такую насмешку от бога. Может быть, то, что мир так жесток, значит, что бог есть? — Прекратите так говорить! — теперь и Алексей был близок к тому, чтобы разозлиться. — Вы сами не понимаете, что говорите. Это не вы, вы не так глупы. — Наверное… Наверное… — Ну скажите, чего вы не успели? — спросил он, крепко хватая юношу за плечи и пристально глядя в его лицо. — Вдруг мы успеем что-то сделать? Сбежим отсюда, если понадобится! С трогательной искренностью Сергей ответил: — Не успел извиниться перед матерью за то, что у неё не будет внуков; не успел принять себя и хоть раз просто насладиться любовью к мужчине. А ещё я много лет игнорирую общество моей матери, и поэтому ни разу не был с ней в Париже. Алексей лишь улыбнулся. Ему хотелось бы сказать, что все это осуществимо, но прибегать ко лжи в данной ситуации он совершенно не хотел. — Любовь вам никто пообещать не может, а вот остальное, может быть, и сбудется. — Как романтика, меня ваши слова совсем не вдохновили. Не хочется уходить отсюда, не познав самого человеческого. Как говорилось в одной пьесе, «вы из Египта, сэр, и не видели пирамид»? Это глупо, проверять людей на совместимость одним поцелуем. Могли бы дать им провести вместе ночь. А так страх перед поцелуем не даёт даже задуматься о чем-то большем, даже если это дозволено. — Таков и был замысел. Если бы люди не поцеловались, у них мог бы родиться неправильный ребёнок. — И у родственных душ неправильные дети рождаются, — Сергей говорил о себе. — Не говорите так! Мы все правильные. Просто разные. И лишь вопрос времени, когда люди это поймут. — Меня это возмущает! Я люблю целовать людей, — в голосе юноши зазвучали мечтательные нотки. — Все те восемь раз я помню, как будто они были вчера. Все губы разные, но все восхитительные. У одних мужчин они тонкие, у других пухлые. Одни целуют напористо, у других губы мягкие и податливые, будто шёлковая ткань. У одних кожа на лице гладкая, как у мальчишки, а у других усы или щетина. Одни мужчины сжимают вас в объятиях, будто это их последний миг на земле, а другие мягко кладут ладонь на шею. Нет, Алексей, я ни о чём не жалею. Алексей тоже знал немало губ в своей жизни. Знал мягкие женские поцелуи и жадные мужские. Прижимал к себе девичьи талии и таял в сильных объятиях. Клал руки поверх кудрей на хрупкие лопатки и запускал пальцы в короткие волосы. А сейчас больше всего он хотел коснуться губ Сергея. Узнать, насколько смело тот ответит, как сильно сожмет его плечи руками, как легко собьется его дыхание… — Алексей… — раздался непривычно низкий голос Сергея. — Что? — тому, казалось, всё послышалось. — Коснитесь моих губ, — попросил Сергей, глядя в зелёные глаза. — Что?! — Алексей! Просто коснитесь моих губ. Пальцем. А я коснусь ваших, — юноше вдруг стало совестно за такую дерзость, и он продолжил робко, отведя взгляд. — Хочу ощутить, какие у вас губы. По губам человека можно много о нем сказать. — Боже, Серёжа, не оправдывайтесь! Алексей приблизился к Сергею, и их лица оказались так близко, что выдох одного становился вдохом другого. Сергей мягко держал в ладонях лицо Алексея и смотрел ему в глаза. Большой палец опустился к подбородку и поднялся к губам. С невыразимым трепетом он медленно провёл по ним и, кажется, на несколько секунд юноши перестали дышать. Алая кожа была тёплой, сухой, в едва заметных трещинках. Осмелев, Сергей провёл по верхней губе, по зубам, коснулся кончика языка. Его собственных губ коснулся Алексей. Закрыв глаза, оба исследовали лица друг друга, упиваясь этим странным занятием любовью. Всем, что им было дозволено.
