Глава вторая. Часть первая. Кошмары ночи в свету Парижа
15 июля 2018 г., 21:38
7 августа 1913
Вчера мне снился сон: в нём я и Сергей были в гостях у его матери. Мы сидели за небольшим столом и ели скромный ужин. Рядом сидела его сестра, юная и необыкновенно красивая, совсем как брат. Его мама улыбалась мне, с теплотой пожимала руки и, казалось, была совершенно счастлива, что её сын привёл домой меня. После ужина мы с ним уединились в его комнате. Сидя за письменным столом, я разглядывал его детские рисунки, фотографии, сделанные, когда ему было шестнадцать: на одной он обнимал девушку, будто друга, на другой — друга, будто девушку. На последней было видно его запястье: на нем уже не было двух меток. Он показал мне полку с книгами, которые читал в детстве, рассказал, насколько изменился за последние десять лет вид из окна, и я чувствовал, что, узнавая так хорошо этого человека, всё сильнее влюбляюсь в него. Будто и не было жизни без него, будто я всегда следовал за ним, как наблюдатель, не смеющий даже мечтать о чём-то кроме возможности наблюдать.
Он говорил, пристально глядел на меня; мы переместились на кровать, он коснулся рукой моего лица, а пальцы другой переплел с моими. Сердце моё забилось, желая вырваться из груди и вплавиться в его тело, утягивая за собой всю душу и всю жизнь. Наше дыхание смешалось, кончики носов едва не соприкоснулись, и губы, наконец, соединились. И в этот момент я вдруг ощутил, что всё в мире становится на свои места, что я был рожден для того, чтобы полюбить этого человека. Он запустил пальцы в мои волосы, нежно обнял за шею, прислонился своей грудью к моей так крепко, что и я, и он вдруг перестали дышать. Это было точно безумие, стремительно вращающийся водоворот эмоций. Я отстранился, чтобы не потерять рассудок, и прижал Сергея к себе. Он обмяк в моих руках, будто почувствовал то же, что и я: наступление долгожданного душевного покоя. Я перебирал его волосы и хотел плакать от счастья: мы в порядке, мы живы! Едва я подумал об этом и отстранил его от себя, чтобы заглянуть в голубые глаза, ужас охватил меня: Сергей был без сознания. На обоих наших запястьях не было меток, только я был жив, а он не дышал. Трясущимися руками я уложил его на свои колени и стал тормошить, будто это могло оживить его. Я хотел кричать, но голос меня совершенно не слушался; я задыхался, будто Смерть, забравшая Лека, перед прекращением своего визита схватила меня за горло. Я ничего не слышал кроме тревожного звона в ушах, но, клянусь, она произнесла: «Мне бы хотелось забрать и тебя тоже». Я стал горько рыдать, прижимая к себе бездыханное тело. Ощутив прикосновение к своему плечу, я, наконец, выбрался из этого кошмара. Рядом со мной всю ночь лежал Лек, живой и прекрасный. Он коснулся моей мокрой от пота и слёз щеки, а я крепко обнял его.
— Что тебе снилось? — обеспокоенно спросил он.
А я не мог выдавить ни слова. Я сжимал его в своих объятиях и содрогался в беззвучных рыданиях, уткнувшись в его плечо.
Этот страшный сон заставил меня снова подумать о том, как быть людям, которые не являются взаимными родственными душами друг друга? Один спасает другого, а его самого должен спасать кто-то третий. Это ведь то же исключение, что и такое, при котором смерть начинает следовать за тобой уже тогда, когда у тебя остаётся две метки. Что, если мой несчастный Сергей — один из таких? Что, если ему не суждено спастись, даже найдя того, кому он предназначен? Был бы он расстроен, зная, что будет вынужден безвозмездно отдать любимому свой последний шанс на спасение? А смог бы я так поступить? Над последним вопросом я даже не думал: смог бы. Значит, и Сергей тоже, потому что я знаю, что он гораздо более благородный человек, чем я.
Должно быть, этот сон приснился мне из-за того, что, едва оказавшись в постели, я погрузился в размышления о нашем с Сергеем визите к моим родителям и последующем отправлении сюда, в Париж. Здесь время не тянется так, как в Доме для умирающих душ, но отчего-то меня совсем не тяготит оставшаяся привычка раз в несколько дней писать подробные заметки о прошедших событиях.
А ведь событий накопилось множество! Наш побег совершился удачно. Не успел я сказать отцу и слова кроме приветствия, как мы с Сергеем уже сидели в автомобиле, и я твердил, что уже пообещал всем, кому было до этого дело, вернуться в скором времени, а также поблагодарил за прекрасное содержание от имени отца. Он выглядел уставшим и потому, должно быть, без сопротивления забрался в машину и сказал водителю уезжать. И едва это случилось, я почувствовал себя настолько одурманенным ароматом свободы, что даже и не подумал оглянуться, чтобы понять, заметил ли кто-то нас. Сергей был задумчив и тих — я решил не беспокоить его, к тому же, что мы могли сказать друг другу сейчас, когда нельзя раскрыть ни одной тайны?
По прибытию домой я бросился в объятия матери и представил ей Сергея как своего близкого друга. Отужинав, мы легли спать в разные комнаты и только на следующий день смогли воссоединиться и откровенно поведать друг другу о своих радостях и переживаниях. Сергей сказал, что возмущён тем, что нас так и не попытались остановить, что моя мать — прекрасная женщина и что кровать, где он спал этой ночью, была жёсткой и заставила его проворочаться всю ночь. Зная, что та кровать едва ли не самая комфортная в доме, я предположил, что что-то другое не давало Сергею заснуть и, спустя несколько минут осторожных расспросов, выяснил, что был прав.
То, что я узнал, должно было повергнуть меня в шок, но всё, что я испытал — это успокоение. С ужасом в глазах, едва не заикаясь, Сергей признался, что в последний момент перед тем, как я сообщил, что нам пора идти к моему отцу, он поцеловал Лизу, тем самым «убив» её. Это слово я беру в кавычки в знак своего несогласия с тем, что в данной ситуации уместно именно оно. Я убеждён, что правильнее сказать: «даровал освобождение». Я желал горячо любимой мной Лизе найти родственную душу и прожить долгую счастливую жизнь, но, понимая, что этому не суждено произойти, надеялся на то, что она умрёт тогда, когда её мучения ещё не станут невыносимыми. Я не могу передать своей скорби словами, однако такой печальный исход был предрешён. Судьба жестоко обошлась с этим созданием, Богу не будет прощения за это, но я верю, что сейчас там, на небесах, он держит её в своих объятиях, как родную дочь, и просит не злиться на него.
Сергей не стал вдаваться в подробности, объясняя произошедшее, но я, зная его, могу поклясться, что сделано это было из побуждений милосердия, а, быть может, и по личной просьбе девушки. Я не понимаю, почему он считает себя убийцей. Подумать только! Он пожертвовал своим предпоследним шансом на спасение ради избавления от страданий несчастного ребёнка! Я сказал, что ему нужно начать уважать волю этого, как он сам некогда выразился, «взрослого человека», хотя бы после смерти, а Сергей лишь начал более прежнего считать себя ужасным, так как не догадался об этом сам. Я восхищаюсь им и считаю этот поступок ничем иным, как проявлением благородства. Через несколько дней он, наконец-то, смог отпустить свой, как он считал, грех.
Отец предложил нам присоединиться к нему за охотой, затем пойти плавать на озеро, потом поехать в усадьбу его сестры, но ни одно из этих предложений не было принято: мы с Сергеем только что решили как можно скорее отправиться за границу, а именно во Францию, в Париж, который мы давно хотели посетить. Было решено этим же вечером покинуть страну.
До этого времени мать успела высказать мне искренние соболезнования по поводу кончины Маши, что некогда была моей невестой, и того, что и мне осталось недолго. Отец молчал. Может быть, он был разочарован во мне, может быть, обижен на то, что я не остался надолго. Мать дала мне несколько пузырьков с лекарствами, которые, по её словам, могли бы мне помочь при ухудшении самочувствия, и вручила большую сумму денег в дополнение к моим собственным сбережениям. «Я знаю, что мы можем больше не увидеться. Ты тоже это знаешь и, конечно же, хочешь, чтобы ты и твой друг провели остаток жизни так, чтобы ни о чём не жалеть перед смертью. Тебе не повезло, сынок, и всё, что я могу сделать — это помочь тебе забыть об этом», — сказала мне мама, и я едва не расплакался, когда понял, что действительно этот день в родительском доме может оказаться последним.
Позднее к нам присоединился Сергей. Он не понимал, как вести себя с моей матерью, поэтому просто был собой и очаровал её до глубины души. Он говорил о Париже, а она — о женщинах, любви и том, что, быть может, сама судьба ведёт нас во Францию, где много прекрасных дам. Мы с моим другом, неловко смеясь, переглядывались, и мама думала, будто причина этого — то, что мы и сами неоднократно рассуждали о девицах. Знала бы ты, матушка, что все твои пожелания нам найти свою любовь сбылись ещё перед тем, как появиться в твоей голове! Позже наступило долгое прощание и утомительная дорога.
Здесь, в Париже, мы провели три дня, с утра и до вечера разглядывая достопримечательности и просто прогуливаясь по улицам, наслаждаясь обществом друг друга. Прекрасный город этот Париж! Сергей рассказал много интересных событий из его истории. В особенности его увлекают революции: в каких ярких красках мне было о них рассказано! После этого становится тяжело воспринимать Францию как Россию, страной исключительно большой красоты и стати. Если Россия — место безропотного служения негласным порядкам, то Франция имеет гордую свободолюбивую душу, а тело её прекрасно, но покрыто безобразными шрамами. А ещё здесь не преследуют за те преступления, к которым относится и наша с Сергеем любовь, признанная в России безнравственной.
Затем Сергей захотел покоя и я испугался, будто это из-за того, что он плохо себя чувствует, но потом понял его желание оказаться в уединённом месте, где нет посторонних глаз, и мы поселились в небольшом домике с таким же небольшим, но удивительным цветущим садом. Прислуга была нанята приходящая, и поэтому двадцать три часа в сутки здесь нет никого, кроме нас двоих. Кажется, уют этого места смог действительно сделать нас счастливыми. Тёмная печать злобы на судьбу сошла с лица Сергея, и он, забыв обо всём плохом, стал ещё прекраснее, а я влюбился в него ещё сильнее. Наверное, скоро часы моей жизни станут настолько наполнены счастьем, что я совершенно забуду про этот журнал.
***
Алексей обнаружил Сергея в саду. Юноша выглядел очаровательно в одежде своего возлюбленного: слишком большая рубашка и такие же брюки на широких подтяжках заставляли его казаться хрупким и миниатюрным. На его лице виднелся лёгкий здоровый румянец; медового цвета глаза, с восторгом рассматривающие цветы в клумбе, сияли, а некоторые пряди каштановых волос небрежно спадали на лицо, и Сергей хмурился, пытаясь сдуть их. Алексей наблюдал за этой картиной и боялся лишний раз пошевелиться, дабы не спугнуть ту диковинную бабочку, которой казался Сергей. Он смотрел на него, срывающего листья с яблони, и плетущего из них небрежный венок. Юноша даже прикусил губу, настолько старательно его пальцы сплетали между собой черенки. Алексей щурился, стараясь разглядеть его, и какое-то странное, жгуче-тёплое чувство возникало в его животе при виде этой нежной мужской красоты, сплетающейся с очарованием природы. Заметив наблюдателя, Сергей широко улыбнулся, сощурился из-за яркого солнца и поманил Алексея к себе рукой. Тот приблизился и поцеловал его в щеку. — Ты проводишь здесь, в саду, всё своё свободное время, — сказал Алексей с каплей обиды в голосе. — Как же книги, почему бы нам не поехать и купить что-то? А общение со мной, неужели я надоел тебе и стал менее интересен, чем эти растения? — Не говори так, — Сергей возвёл глаза к небу и сжал его руку. — Я жду тебя здесь, я хочу показать тебе то, что вижу сам, но ты уводишь меня в дом. Сергей серьёзно смотрел на Алексея, но мгновенно его глаза снова засияли, на глазах появилась улыбка, и юноша водрузил зелёный венок на голову своего возлюбленного. Тот схватился за листья, и венок развалился, осев зелёным дождём у его ног. Сергей задорно рассмеялся под виноватым взглядом и сжал Алексея в объятиях, уткнувшись носом в его шею. Тот обнял его в ответ и подумал, что ему стоит вознести Богу благодарность за подаренное счастье. — Я сделаю новый венок, но тебе его даже не покажу, — в шутку пригрозил Сергей. Он опустился на землю и лёг на траву, утягивая за собой Алексея. Сергей крепко прижимал к себе юношу, нависшего над ним, а тот целовал его шею; нос щекотали ароматная трава и каштановые волосы; Алексей коснулся чужой ладони и невольно вспомнил, как они вдвоём недавно лежали точно так же, только прохладной ночью, а не солнечным днём. — Можешь поверить, что это происходит с нами? Что мы, наконец-то, беззаботно счастливы? — спросил он. В ответ Сергей пристально посмотрел в глаза Алексея и, в очередной раз улыбнувшись самой прекрасной из своих улыбок, ответил: — Могу.***
У порога дома Алексей заметил брошенный недоплетённым венок, клумбу со сломанными цветами и грязные следы, ведущие внутрь дома. Взволнованный, он зашагал по следам и обнаружил, что они ведут к кровати Сергея. Он неподвижно лежал под одеялом, чего не делал со времён своего появления в Доме для умирающих. Лишь спина его медленно вздымалась при каждом вдохе. Алексей мягко коснулся его, стараясь разбудить, но тот не реагировал. — Серёжа? — тихо позвал он. Сергей молчал. — Что с тобой? Тебе плохо? Мне вызвать врача? Ты знаешь, что ты оставил следы на полу? — Оставь меня! — Сергей снял с лица одеяло, но не повернул головы к Алексею. — Сергей Михайлович, тебе плохо! Тебе нужна помощь! — уже констатировал Алексей и просто стянул с юноши одеяло и развернул лицом к себе. Тот не сопротивлялся. Алексей положил его голову себе на колени и заботливо провёл по волосам. Глаза юноши были опухшими от слёз и закрытыми. — Серёжа, ты плакал? Почему ты плакал? — снова забеспокоился Алексей. В ответ Сергей открыл глаза. Они были едва подёрнуты мутной пеленой и смотрели в пустоту. Эти глаза ничего не видели.
