О птичках

Вот уже несколько дней как Зубова подменили злые английские эльфы. Только откуда им взяться в оккупированной Варшаве? Вопрос не тривиальный. Лукавые союзники замышляют тайное, недоброе? Или это вражеские манёвры? Во всём виновато коллективное бессознательное доктора Юнга? Простодушный Зубов три дня назад неосторожно задумался и растворился в нём без осадка… не в докторе, в бессознательном, оставив на лбу своего симпатичного, спортивного тела табличку с надписью: «ушёл в себя, вернусь не скоро». Всегда бодрый, деятельный, шумный, готовый крошить на вермишель проклятых фашистов двадцать четыре часа в сутки и ещё немножко, теперь он походил на снулое приведение, не способное даже картошку в суп накрошить. Погрузившись в глубокие и, судя по всему, трагические раздумья, нарезал корнеплоды фигурно или вовсе замирал с занесённой рукой, словно мраморный монумент. Дискобол… бытовая версия. Поспешно опускал нож мимо картофелины, бурчал что-то невразумительное и плёлся в туман, опрокидывая встречную мебель и случайных прохожих. Картина удручающая, в духе презренных сентименталистов. И это теперь, когда он был нужен боевому отряду, когда у них было столько планов, жизнь бурлила и пламенела, требуя решительных действий! Алексей Зубов поминутно впадал в ступор и бормотал себе под нос что-то вроде: «Да нет, быть такого не может! Чтобы он и так. И с этим вот. Нет, нет, не верю. Тут подвох, обязательно подвох!» На мгновение муть с небесно-голубых глаз спадала, он радостно повторял: «Да-да, конечно подвох! Так задумано! Всё ради дела!» Впрочем, вспышка очищающего просветления тут же терялась в смятении, как далёкий маяк в снеговом заряде, сменяясь обречённым: «Ради дела? Да, как же можно? Такое вот. Вот такое! Никогда! Ни за что!» Маленький, но гордый Чижевский потихоньку пузырился, его покидала торжественная польская чопорность и даже, ставшая уже знаменитой в отряде, безукоризненная точность и вежливость, когда он видел своего лейтенанта таким. Он, его лейтенант – образец для подражания – смелый, решительный и прекрасный, внезапно превратился в какую-то оглушённую тротилом глубоководную рыбу, булькающую невесть что, вместо чётких приказов, бойкого руководства, верного управления их маленьким отрядом. Чижевский недоумевал, злился, прислушивался и пытался понять, что же происходит с бравым лейтенантом. Природная деликатность в нём была так велика, что Ярослав просто не мог себе позволить наскочить на унылого Алексея с вопросами в лоб, видно же, что у человека внутренняя борьба и сильное беспокойство. Что-то личное и наверняка очень серьёзное, не мог же он позволить себе раскиснуть вот так размазнёй, растечься тёпленькой лужей именно теперь, когда нужно собраться в твёрдый кулак. Бригитта? Противная баба! Угораздило же его влюбиться в эту тощую змею всерьёз. Чувства! Тонкая, мистическая материя, легко пеленающая даже сильных духом людей – в плотный кокон, как неразумных младенцев. Как же некстати! И сильные люди попадаются чаще других в тугие силки. Чувства, жестокие чувства! Чижевский признавал их могущество, их заявку на первенство – укрощение эмоциональных стихий, преодоление слабой человеческой природы – достойная битва, но даже сильнейшие иногда терпят в этом бою поражение. Тем более нужно найти способ помочь, поддержать, вернуть в строй. Ярослав наблюдал, надеялся и выискивал щадящие подходы. А Зубова, казалось, распирало изнутри. Он метался по штабу, бормоча своё невнятное: «Да нет! Это ради дела, только так!» Словно проколотый воздушный шарик, и временами поглядывал на соратников просительно-вопросительно. Но среди партизан было мало людей с тонкой душевной организацией и его мучений просто не замечали – все были заняты делом. Важным делом. «Он, в конце концов, мог бы поговорить с Вайсом, они ведь друзья… кажется», - думал Чижевский. Раз уж Лёша – про себя он называл Зубова Лёшей, образец-образцом, но хотелось душевности - не может открыто высказать свою проблему соратникам, то обратился бы к другу. Другу? Хотел бы Ярослав быть ему другом. Но Вайс! Вайса маленький поляк не любил – немчура лощёная, прости-господи. Да нет, он совсем свой, конечно, но вот это щёлканье каблуками и вздёрнутый подбородок, образ – породистый пруссачок – к нему прям прикипел – такой весь из себя суровый пример прекраснодушного служения долгу – тьфу! Аж противно. Носится со своим алкоголиком, куклой эсэсовской, словно кошка с пузырём. И не пойми в чём тут подвох! Личное? Тщеславие? Мол, о, как я силён и искусен, ваятель душ человеческих, перевоспитал, приручил матёрое чудовище! Но это как-то для него простовато – мерзкий тип, но умный ведь! Да и чего там перевоспитывать? Только слепо-глухо-немой не понимает отчаянных взглядов, до краёв полных капитулянтским крушением надежд и почти религиозным обожанием. Чудовище уж давно готово плюнуть на любую матёрость и приносить ваятелю Вайсу тапочки в зубах по первому свисту. Срам один, а не перевоспитание – черномундирочный влюблён, как малолетняя гимназистка, а доблестный Вайс измывается над белокурой бестией, прикидываясь айсбергом. Чижевский неприязненно дёрнул плечом – и тут чувства! Какие-то грязноватые игры, а не вербовка. Нет, определённо, Вайс ему не нравился – жестокий манипулятор, даже как-то жалко беленького выскочку, глупого мотылька, впорхнувшего в паучьи сети. Сидел бы со своим фюрером тихо незаметно, в качестве бутоньерочной фиалки, и не создавал бы проблем польским партизанам! Как вообще можно вербовать такого дёрганного, ненадёжного типа, алкоголика… влюблённого алкоголика, с таким же успехом гранатой в волейбол играть можно. Опасная глупость, бравада и ничего больше! Из раздумий Чижевского вытолкнуло приглушённое страдальческое покашливание. Бледный, истерзанный внутренней борьбой Алексей Зубов глядел на поляка просительно-вопросительно и тихонько раскачивался, точно в трансе. - Так! – Ярослав решил брать контуженного лося за рога без всякой интеллигентской деликатности. – Алексей, что с тобой творится такое? Ты уже не бледный, а бледно-зелёный даже! Ты болен, у тебя случилось что-то, с баронессой своей поссорился? Избалованная аристократочка любит играть на нервах? - А! – Зубов вяло махнул рукой. - Да ну, что ты за глупости говоришь, пан! Она хорошая, чуткая женщина, сердцем ко мне приросла… - Алексей сник и опять было вполз в свою блёклую раковину, - всё у нас с ней хорошо… Даже слишком! – добавил уже почти с отчаянием. - Пан Зубов, - Яша перешёл на официальный тон, благоразумно рассудив, что некоторая отстранённость для замордованного внутренней распрей Алексея сейчас будет более лёгкой что ли. – В чём же тогда дело? Если не семейные проблемы, не здоровье, то что же тогда? Сейчас, именно сейчас, вы нужны нам… отряду, делу! – Яша горячился и алел щеками. – Как можно раскисать в такую минуту! - Да, друг, ты прав! У Чижевского сердце в груди скакнуло чижиком. - Ты прав, пан! Что-то я раскис совсем. Хорошо ты меня приложил. Правильно. Соберусь, взбодрюсь и за дело. Правильно! – Он пытался изобразить широкими жестами воодушевление, но получалось не убедительно. Чижик снова сменил тактику. - Лёша, - выдохнул он со всей невозможной доверительностью, - но я же вижу, с тобой что-то странное творится! Не хорошо от товарищей скрывать беду. Выскажись, тебе же легче сразу станет. Ведь нужно тебе высказаться! – Чижевский напирал, в глаза заглядывал, только что за руки не хватал. – Ну? - Ох! – Зубов как-то совсем сдулся и съёжился, широкие плечи опустил, будто даже ростом ниже стал, вздохнул, как гранитную глыбу на ногу уронил. - Да если б можно было! Там же такое! Такое, – обречённо всплёскивая руками, прям поверженный орёл надломленными крыльями. – Не расскажешь такое, Яша. - Выдав на гора всю пантомиму гордо гибнущей птицы, Алексей опустился на удачно подвернувшийся табурет, напротив Чижевского. "Знак хороший", - подумал Яша, - "сейчас выдаст." И Лёша выдал… по первое число. - Понимаешь тут какое дело, пан… Вот скажи мне… Только честно скажи, не виляй и не мудри, прямо скажи… Ради важного дела… Ну вот, ради спасения Варшавы от фашистов, например, мог бы ты с мужиком поцеловаться? - А? – у Яши совсем не деликатно отвисла челюсть, и возглас получился не вопросительный, а слегка дурковатый какой-то. - Нет-нет, - замахал руками Зубов. - Ты погоди удивляться, ты со стороны взгляни, как бы абстрактно, не вдаваясь… Мог бы? Ради дела, большого и общего? - Ну, если ради общего… - Чижика никак не отпускало лёгкое ошаление, - а к чему это ты вдруг такое спрашиваешь? - Нет, ты ответь сперва. Как бы абстрактно порассуждай, если уж тебе так вот сразу трудно ответить. Ты ведь умеешь отвлечённо, ведь так? - Так-то оно так, - Яша опустил долу удивлённо синие очи – вот уж спросил, вот уж огорошил! – Ну, если абстрактно, отвлечённо рассуждать, как ты говоришь… Мужчине поцеловать мужчину противоестественно, конечно, но ведь целовать-то по разному можно, - Ярослав глянул на Зубова испытующе. Тот полыхнул ушами, но уточнил: - Ну, так поцеловать… по-настоящему, как если бы… как если бы любимого что ли… И даже больше. - Даже больше? – Округлил и без того большие глаза Чижевский, – Это как же даже больше? Зубов занервничал: - Что ты виляешь, пан! Я же просил тебя, просто ответь! Ответь, прямо и честно, мог бы ты с мужиком целоваться или нет? – Алексей вдруг осознал, что говорит слишком громко и густо покраснел от кромки светлых волос до самых ключиц. – Яша, ты не зли меня, чтоб я тут позорился, а отвечай честно. Мне, знаешь ли и так было не легко решиться непотребство такое спрашивать! - Ну, что ты! Не хотел я тебя злить, а опозорить уж тем более. Просто, как же тут честно ответить, в вопросе не разобравшись. В щёку, наверное, смог бы… даже в губы, пожалуй, если слегка и ради важного дела. Да не пойму я, что это за поцелуи такие, ради дела? Тебе что, фрица какого-нибудь привязчивого, прежде чем пристрелить, целовать пришлось? Зубов вытаращил глаза и замахал руками, точно перепуганная мельница перед Доном Кихотом: – Да ты что обалдел? Да я… я бы сам лучше застрелился, - он снова как-то резко поник, даже голову в плечи втянул. – То-то и оно, плюнул бы на все важные дела, лишь бы не позориться! Слабохарактерный я, и актёр к тому же паршивый. Не выйдет из меня хорошего разведчика. - Стой-стой, - Чижевский наморщил высокий лоб и замотал головой, – ты меня внезапными поворотами мысли совсем запутал! По-порядку давай! Поцеловать ради дела и даже больше, так? - Ну так, - Зубов отчаянно стесняясь показал даже-большее руками и добавил, - ну, то есть, даже не просто поцеловать, как любимого, а позволить себя целовать и при этом… - он снова показал руками неопределённое даже-большее. Чижик, как ни странно, наконец-то его понял: – Ого, вот прям так! Ради дела важного? Знаешь, если честно, не представляю, как это вот Так можно ради важного дела. Что ж за дело-то такое? Зубов совсем скис, только что слезу не пустил. - Ладно, Лёша, не хандри! Будем, как ты говоришь, рассуждать абстрактно. Допустим, ради спасения Варшавы, позволил бы я и ответил ли? Честно? Так это всё странно, что даже и не знаю, как отвечать. При чём тут вообще поцелуи… не понимаю. Ну, и… я не пробовал! Очень уж маловероятный случай. По Зубову было явно видно, что легче ему не стало. Всё только ещё больше запуталось… И разговор этот стыдный до невыносимости. - Ты прости, Лёша, но мне нужно знать суть, больше подробностей, чтобы понять и рассудить логически. – Чижевский виновато развёл маленькие руки, мол, я хочу помочь, правда-правда, но в такой странной ситуации без деталей никуда. Алексей горько вздохнул, помолчал и, наконец, решился на откровенную исповедь. Будь что будет, раз уж начал разговор, раз хочешь от собеседника внятных ответов, будь любезен, выкладывай всё на чистоту. И он, как мог – на чистоту. Оказалось бравый лейтенант Алексей Зубов стал невольным свидетелем дикой сцены. Сцены столь невероятной, что бедный зубовский мозг не перенёс, слегка оплавился и подкоптился, как сырок «Дружба» над пионерским костром. Дело было так. Дело было в парке. Лейтенант Зубов, он же Алоиз Хаген, просто гулял, никого не трогал, думал о высоком. Да там и трогать было не кого. День выдался хмурый, с неба даже подкапывало немножко – мрак и неприветливая сырость, кого понесёт в полуразрушенный парк… Воздушной тревоги не было с самого утра, но всё равно желающих проветриться это едва ли добавило бы. Парк был пуст и глух, как сон престарелой девственницы. Взрытые лужайки, битые кирпичи беседок, обломки статуй, комья вывернутых с корнями розовых кустов, грязь, разруха, с неба морось и… резкие голоса у дальней аллеи. Там кто-то ругань и препирательства затеял за деревьями! Ругались два немца. Нашли место. Зубову стало любопытно, он тихонечко подкрался – только за тем, чтобы выяснить, что же там творится. А творилось нежданное. Ещё издалека голоса ругающихся показались Алексею знакомыми, а когда он подобрался поближе, выяснилось, что горячую ссору средь холодного дня затеяли не какие-то чужие немцы, а, прямо скажем, свои – Йоханн и Генрих. Бранный водоворот завихрился на лестнице у входа в аллею. Вайс вещал что-то с надменным лицом, стоя несколькими ступеньками выше, Шварцкопф глядел снизу зверёнышем, готовым укусить, молча, но с яростью. Сначала Вайс игнорировал злобную волну и продолжал вещать, что-то цинично-поучительное, судя по всему, Зубов не слышал сути, только позы, жесты и обрывки фраз. Вдруг эсэсовский зверёк рванулся снизу вверх и влепил Вайсу размашистую пощёчину, звонкую, увесистую, с того аж фуражка слетела. Вот гад мелкий! А Йоханн, нет бы ответить нахалу, шарахнуть по уху, как следует, чопорно дёрнул подбородком, развернулся и пошёл вверх, походкой оскорблённого величия. Не унимающийся Генрих, подхватил со ступенек его фуражку и бросился вдогонку, выкрикивая какие-то истерические обвинения. С неба хлынуло, и слова совсем растворились в потоках воды. Вайс широко шагал прочь, прямой и бесстрастный, словно крейсер, невзирая на дождь. Шварцкопф нагнал его, схватил за плечо, с силой развернул, так что они оба чуть не полетели, поскользнувшись, в большую лужу. Упрямый скандалист прижал Вайса к остаткам каменной ограды. Дождь уже промочил их насквозь. Зубов видел, что Шварцкопф продолжает что-то бурно говорить, прижимая Вайса к стене, а тот молчит, не сопротивляется и только отворачивает лицо. «Ну же, ну же», - сжимал кулаки скрытый в кустах Зубов, тоже уже промокший насквозь, но забывший про зябкую сырость - «Врежь, избалованному засранцу, чтобы ручонками не махал! Ишь, раскудахтался!» Однако глухой к благоразумным зубовским советам, всё ещё настырно молчавший, Вайс резко повернулся и посмотрел Шварцкопфу прямо в глаза. Тот растерялся, замолчал, перестал махать рукой, в которой сжимал смятую фуражку… А потом вдруг прижался к Вайсу всем мокрым телом и поцеловал его прямо в губы. Зубов вздрогнул: «Какого хрена! Оттолкни поганца немедленно, вдарь паразиту, пни ублюдка в живот!» Зубов чуть не заорал из своего кустистого укрытия. Но Вайс по-прежнему, чихал на благоразумие, вместо того чтобы оттолкнуть нападающего, он обнял его за талию, погладил по напряжённой спине, успокаивая и поощряя. Белобрысый молокосос осмелел, распустил руки, втиснул тощую коленку меж вайсовых бёдер, но и тот не отставал, без всякого стеснения позволяя развязному наглецу тереться о свою ногу, он гладил его по спине, опуская руки ниже… И эти жадные, мокрые поцелуи под дождём, Зубов ещё никогда не видел, чтобы люди вот так целовались: будто перед концом света, будто в последний раз, будто хотят проглотить друг друга целиком. Бесстыдство рафинированное, как сахар… в голодный год. Сумасшествие. Посреди промозглого, бесприютного парка Зубову вдруг стало жарко… и он трусливо сбежал. Просто аккуратненько выбрался из кустов и сбежал. Но капли дождя на бледной коже, мокрые, спутанные волосы, нервные руки и языки сплетающиеся в горячий, алый узел, это было невозможно развидеть, картина истекающая грубой страстью въелась в самое дно глазниц – навечно. Алексей Зубов потерял покой. Необъяснимо. Невозможно. И будоражит, сбивает с толку. Раз за разом он пытался воззвать к логике. Однако логика, похоже, ушла в бессрочный отпуск. И вот это всё чудовищное безобразие он, то краснея, то бледнея, пряча под плинтуса смущённые взгляды, сбиваясь на сиплый шёпот, как мог, - как на дыбе, - поведал притихшему Чижевскому. Но, получив требуемые подробности, пан Ярослав выглядел не особенно-то удивлённым. Даже напротив. На тонком польском лице в чистом изгибе бровей читалось нечто неуловимое, слегка самодовольное, как бы говорящее: «Я знал, давно знал, чего и следовало ожидать!» Алексей Зубов был не чтец в тонких польских лицах, но разницу между ожидаемым и действительным уловил: - А теперь скажи мне, Яш, ну как так можно? И тебя не смущает совсем? - Да я-то тут при чём! Смущает, не смущает. Я в толк не возьму, ты-то чего из-за этой истории извёлся? Ну, допустим, у них интрижка… или даже всё всерьёз – любовь, большое чувство. Знаю-знаю, это противоестественно и даже противозаконно. Но иногда, увы, случается. Этакий выверт природы, ошибка в небесной канцелярии произошла, ну я не знаю, где ещё. Сбой. Тут не стыдиться, тут посочувствовать надо! Это же у людей трагедия – тайное чувство, без надежды на будущее. По кустам всю жизнь прятаться. - Значит, так ты на это смотришь?! – Зубов аж приподнялся от возмущения. - А чего ты от меня хочешь? Чтобы я клеймил, осуждал, стыдил? И кого, балбеса этого немецкого, которому отродясь жизнь на блюдечке с золотой каёмочкой подносили – скушай, дитятко, кренделёк! Да в нём же силы духа ни на грош! Самодисциплина? Да ты только посмотри, если б не Вайс, он бы уже давно в какой-нибудь канаве сгинул, упившись коньяком до смерти. И вот такого человека я должен осуждать за неспособность противостоять пагубному влечению? А разве вина тут только его? А растленное буржуазное воспитание, нежащее душу? Его просто напросто не научили сопротивляться – беру, что хочу и баста! Изначально человек не аморален, это всё классовое попустительство! – Вдохновенно щебетал разгорячившийся Чижик. Зубов слушал его внимательно, чуть склонив голову на бок, как большая умная собака. - А ведь, пожалуй, ты прав! На Шварцкопфе его классовая неполноценность сказалась. Но как же Йоханн, он то ведь не тряпка, человек серьёзный? - А что Йоханн? Ах, да, вот теперь я понял, к чему ты всё про дело говорил вначале! Йоханн, да, серьёзный… даже слишком. Умный… хитрый… - Ну, скажешь тоже! Хитрый! – Зубову захотелось оправдать друга, хитрость он считал сомнительной добродетелью. - А как же! Конечно хитрый! Служба у него такая – без хитрости в ней не выстоять. Чистосердечие и простодушность, знаешь ли, в некоторых обстоятельствах бывают даже опасными. Разведчику гибкость в первую очередь нужна. А тут уж, Лёша, без хитрости никуда. Лёша почему-то подумал про гибкость иного свойства. Красочно подумал, и ему снова поплохело, он спросил мрачно: - Так значит не преступная… - «любовь» он выговорить не решился, – не чувства? Только актёрство, игра? – от всей этой сложносочинённой гаммы переживаний рябило в глазах, Зубов был человек конкретный, ему мучительно хотелось ясной простоты – белое белым, а чёрное чёрным, богатая палитра нервировала, обескураживала. - А мне откуда знать, чего там у них происходит? Если вернуться к абстрактным рассуждениям, не нравится мне всё это. Слишком тонкие игры, не заигрался бы наш Вайс! - Вот-вот! Я тоже за него переживаю, как-то это всё слишком. Он талантливый разведчик и актёр… хороший, - Зубов опять споткнулся о сцену под дождём, внезапно выпрыгнувшую из памяти бетонным бордюром. Чижевскому на Вайса было плевать, а зубовский раздрай его действительно беспокоил. - Ну, и успокойся уже. Талантливый Вайс сам со своими делами разберётся. В конце концов, это даже не вежливо, вот так из кустов лезть в чужую жизнь! – Ярослав злился. «Из-за такой ерунды устроил тут балаган. Нет, лейтенант, ты перетрудился, тебе просто отдохнуть надо. Отдохнуть… нам бы всем отдохнуть, чтоб раньше времени не подохнуть!» - Спасибо, пан! Ты меня и впрямь успокоил. Вот сейчас смотрю со стороны и сам себе удивляюсь – раскис как баба. Стыдоба! А с чего? …Но всё-таки я бы вот так не смог, даже если ради дела притвориться нужно, схитрить, собой вот так пожертвовать. Нет, не смог бы. – Алесей печально покачал головой. - Значит не достаточно во мне преданности, если на смерть я готов, а на позор нет! «Так вот в чём дело! Такие наряды ты примеряешь. Вот от чего он тут броуновское движение развёл. Это ж надо ещё подумать в эту сторону.» Чижевскому отчего-то стало смешно, и он спросил с лёгкой лукавинкой в голосе: - А неужто по-другому нельзя было? Эмм… прелестями вербовать – вроде по дамской части, разве не так? Прелести Зубова покоробили. - Я тоже подумал об этом. Но, видимо, так обстоятельства сложились. Видимо… это был самый подходящий выход… - Ну, видимо. Всякое бывает. Всякое. Экстренные ситуации, внезапные решения. Разведчик ко всему должен быть готов. - Ко всему, - понуро согласился Алексей. Помолчали. Не то чтобы диалог логически завершился. Вроде бы да, внесена ясность, будьте спокойны, товарищи! Был непристойный эпизод, ранил простое, не замутнённое интригами, сердце честного коммуниста, но ведь всё прояснилось, встало на верные полки. Встало-то оно, возможно и встало… только вот не на полки, и уж точно не на верные! Как теперь с этим жить? Так от отчаяния и в бога поверишь, о помощи взмолишься. Вот уж мерзкая слабость! Нет-нет, все слабости надо победить, взрастить в себе сильного, радостного человека будущего! Зубов вдруг снова заговорил: - Знаешь что, Яша. Я думаю, эту слабость надо преодолеть, заставить себя, научиться! Ведь через сколько трудностей перешагнул, сколько полезных качеств в себе воспитал! И посложнее решал задачки… - Ты, Лёша, о чём это? – в пику фамилии Чижевский сейчас походил на пронырливого котёнка, учуявшего поблизости легкомысленную птичку. Нет-нет, Чижик был человек благопристойный, классово полноценный и вообще воспитанный. Страсти свои он усмирять умел, да и не было у него особых страстей, что даже странно при его изящной миловидности, которая как-то с ним не гармонировала что ли. Он был отважный, может самую малость отчаянный – пылкий в бою и прохладный в быту. От него ожидали большей мягкости, но он всегда был подчёркнуто вежлив и отстранён. Возлюбленной у Ярослава не было, и не потому, что не время, а война не место для любви, - вон, кой-кому с плеча плевать и на время и на место, - не было просто по плану. Жизнь свою он уже спланировал, и действовал согласно расписанию, не теряя времени на пустые страсти. Сейчас нужно было отвоевать Родину – не до возлюбленных пока. А там видно будет, если выжить получится. Серьёзный молодой человек, что ни говори. Хотя одна страстишка Чижика всё-таки точила, потачивала украдкой: очень он был жаден до новых впечатлений и любопытен. И классово присущая ему строгость морали в противоречие с мелкой страстишкой не входила. Потому как Яша был гибок достаточно. Если опыт новых чудных открытий был потенциально полезен не только ему лично, но, возможно, в его ловких ручках будет применён на пользу товарищам, опыт нужно непременно брать, так сказать, горяченьким. И он решил брать, пока дают! Учёба дело хорошее, говаривал великий Ленин. - Как это ты учиться собрался, и чему конкретно? Зубовские уши снова предательски подрумянились. - Да, я и сам не знаю! – честно ответил простой советский парень Алексей Зубов. – Этот мой страх перед позором и непристойностью… ведь мне-то ничего не угрожает! А я уже побеждён, даже так – умозрительно. Стыдно! И вообще по части чувств, надо мне свою слабость признать и победить! Вот у меня задание было жениться, а я что – влюбился по-настоящему… Нет, оно, конечно, всё хорошо сложилось… только… А что если бы мне не Бригитту подсунули, а вот такого вот Генриха, - Зубов скривился, как от зубной боли. Чижевский изучал не в меру откровенного Зубова с новым любопытством. - Так ты хотел бы попробовать? Ну, с мужчиной? Зубов аж на табурете подпрыгнул от неприкрытой прямоты. Замотал головой протестующе, весь всколыхнулся энергично. - Да как вообще такое захотеть можно? Что ты! Конечно, я не хочу, но ведь нужно. Ты же сам говоришь, всякое случается. Вдруг для важного дела понадобится, а я сбегу малодушно и всё испорчу! Тут не желание, а необходимость. «Вот это поворот!» - едва сдерживая смех, подумал плутоватый поляк. Храбрый сорвиголова в бою Зубов его восхищал, но и такой, умный задним умом, Лёша ему нравился. Что-то наивное, смешное и совсем новое. Это как в детстве – мама вышла из кухни – и сразу неудержимо хочется запустить палец в нежно розовый, только что взбитый крем для торта, совсем чуть-чуть, никто же не видит, и от торта не убудет. Поляк увлёкся сомнительной идеей. - И кого же ты в учителя позвать хочешь? Уж, не искушённого ли в этих делах Вайса? – Чижевский понимал, что играет жёстко, но очень уж было ему сейчас весело, да, и Лёшка сам виноват, никто его за язык не тянул, ну, если только самую чуточку. Бледнокожий, как все блондины, Лёшка приобрёл свёкольный оттенок и потерял дар речи. Того и гляди либо сбежит сейчас, либо не выдержит нервного перегрева и в обморок брякнется. Яша засуетился: - Да, я пошутил! Чего ты! Совсем психованный стал. - Ну и шуточки у тебя, пан. А мне, между прочим, вот совсем и вовсе не весело! Это ж дичь какая выходит. Я тут чуть дуба не дал, рассказывая тебе всю свистопляску, а теперь снова дилемма! Кому довериться? Да, и ведь не хочется сразу так с крокодилом каким-нибудь пробовать… Малодушие! Но не смогу. Точно не смогу, хоть режьте меня! – и рубанул рукой, показывая, как его предположительно стоит резать. - Да, почему сразу с крокодилом? – подивился Ярослав. - Так где выбор-то, а по закону подлости, когда нет выбора под руку попадается самое ужасное! - Вот уж и не думал, что ты такой мрачный пессимист! Жизнь она к человеку добра. Надеяться нужно на лучшее. - А у тебя есть не слишком страшный… хм, учитель на примете? Перейдя к конкретике товарищи по оружию перестали замечать бредовость ситуации и даже почти перестали смущаться. - А если есть? Зубов вытаращился на собеседника с ужасом, надеждой и лёгким любопытством: - Кто? - А я не подойду? – Чижевский неожиданно сам себе смутился, мягко наклонил каштановую голову, целомудренно пряча бесстыжий взгляд под щёточку густых ресниц, получилось даже кокетливо. Нет-нет, не специально, оно само так вышло, это всё предательская Яшкина миловидность, так ему не шедшая, тут вдруг выстрелила в цель. Куда-то в Лёшкину середину, минуя разум, но именно туда, куда ей стрелять и полагается. Сначала Алексей тоже смутился и даже растерялся немного, а потом, против воли, оценивающе оглядел миниатюрного Чижевского. Тот, при всей своей воинской прыти, был из породы мужиков «бабой был бы краше», что, похоже, его тяготило временами. Но раз уж природа таким состряпала, приходилось мириться и меняться по мере сил, ну и надеяться, что всё мягкое, яркое и нежное, с возрастом станет суше, жёстче и бледнее. А пока молодость – так с ней и живи! Короче, похожий на юную Артемиду, синеглазый Яша был не просто хорошим вариантом, а для первого раза даже лучшим. «Ох, ититская сила, о чём я только думаю! Узнал бы Яшка, придушил бы без жалости!» Но вместо смертельного захвата Алексею почему-то представились нежные объятия… Зубов попытался не пускать в голос нечаянно зародившийся цветущий энтузиазм: - Я ценю твоё жертвенное великодушие, друг… Но ты же сам говорил, что, ну… не пробовал. Ярославу уже очень хотелось пробовать, можно даже тут, чтоб далеко не ходить – любопытство захватило его – властное чувство – смущение испарилось. Сияюще-синие глаза теперь смотрели прямо, с готовностью на всё… и даже большее… Зубов слегка опешил от такого бессловесного напора. «Да, эта куколка сожрёт тебя и косточками не подавится!» - проскользнула мимо цензуры совсем уж крамольная мысль. Чижевский ответил торопливо: - И что же, мне ведь тоже будет полезно научиться. Вполне можем поучить друг друга. Двойная польза и не придётся кому-то ещё раз объяснять неловкое. Ну как? - Так… - медленно, внутренне готовясь, согласился Алексей, - ты опять прав. Да, я приму твою помощь. Чижевский только что в ладоши не захлопал, переставая самому себе удивляться.