Последний билет

Славе семнадцать, и он абсолютно не помнит, как оказался в этой квартире. Воспоминания похожи на серию смазанных кадров кислотных цветов, которые никак не выстроить в правильной последовательности. Вспышки стробоскопов в клубе, куда ему и Фаллену ещё слишком рано, но кого это ебало? Слепящие фары подъезжающего такси. Запах освежителя с китайскими иероглифами, неразборчивый адрес, рука на правом колене, чей-то голос в самое ухо. Холод ночного Питера, прохлада незапертой парадной, духота пропитанной сигаретами и травой квартиры. Слава оглядывается, будто его правда ебёт, где он и зачем тут оказался, а потом шагает в яркую и гремящую музыкой комнату. Кадр — он смеётся чьей-то тупой шутке, принимая бонг. Кадр — он кивает в ответ на несвязный бред от какого-то рыжего парниши, что пытается затереть про культуру и ещё что-то совершенно непонятное. Кадр — он отпивает из бутылки что-то алкогольное, и уже давно похер, что именно. Кадр — Слава залипает взглядом на татуировке с цифрами. Кадр — он переводит взгляд на сосредоточенное мужское лицо. Кадр — серьезный мужик улыбается криво и смотрит в ответ, не мигая. Кадр, кадр, кадр, испорченная плёнка, засвеченные негативы. Слава подползает к нему на четвереньках, не заботясь о том, как выглядит со стороны ни на секунду. Опирается ладонями на чужие ноги, чуть-чуть ниже паха — неосознанно или сознательно? Мужчина смотрит с лёгкой, почти незаметной улыбкой и приподнимает бровь. Ему явно больше тридцати, особенно вблизи: морщины у глаз, на лбу тоже есть, да и вообще такое неуловимое, но четкое ощущение: он сильно старше Славки. Но сидит тут, на, считай, детской вписке, вмазанный — за зрачками и радужки не видно; сидит и позволяет, считай, ребенку трогать себя за ноги, прекрасно понимая, к чему это приведёт. — Как тебя зовут, дядь? Слава покачивается на коленях, чуть подаваясь к чужому лицу, и наверняка обдает смесью не самых приятных ароматов. Но мужик не кривится, не отстраняется, вообще никак не выказывает неудовольствие — ему по кайфу, да? — и улыбается чуть шире; потрескавшиеся губы нехотя расходятся и начинают кровить. — Мирон. А тебя, — Мирон склоняет голову к плечу, подбирая слово, — мальчик? Слава хихикает, икает и окончательно сползает ладонями на чужую ширинку, проводит пальцем с нажимом по молнии и жадно ловит чужой мятный выдох на своих губах. Глаза за пушистыми светлыми ресницами темнеют ещё сильнее, как будто такое вообще возможно. — Сонечка меня зовут, дядь, — Слава с трудом поднимается, хватается за чужое плечо, чтобы не упасть, и смотрит сверху вниз. — Пойдем чего покажу. Он не знает ровным счётом ничего об этой хате. За первой дверью ебутся — кажется, вчетвером, и Слава толкает едва открытую створку обратно, не мешая веселью. За второй — одинокая парочка храпит на диване, на полу ещё кто-то условно подает признаки жизни. Слава тянет Мирона за собой, сжимает ладонь чуть сильнее, будто боясь выпустить и потерять в этом (не)хитром переплетении коридоров и дверей. За третьей дверью, похоже, кухня, но сейчас тут пусто, темно и даже свежо из открытого окна. Слава дергает Мирона на себя, прижимает ладонями за спину, но быстро перекладывает их на чужую шею, подтягивает к себе ближе и ближе, пока между ними не остаётся никакого расстояния. Мирон ниже почти на голову, но всё равно каким-то магическим способом кажется сильнее и мощнее; может быть, дело в возрасте, может быть, в его ненормально жадном взгляде, но Слава тащится, как педовка, ему хочется снять лишнюю одежду быстрее, чтобы его касались, чтобы этот Мирон хотел его. Мирон чуть запрокидывает голову, чтобы смотреть Славе в лицо, и всё так же улыбается, когда скользит ладонями под свободную толстовку. — Сколько лет Сонечке? Слава подается вперёд, целует чужие губы, заставляет отвечать себе. Мирон отвечает, быстро перехватывая инициативу, скользит языком по гладким зубам, пробует на вкус Славин рот — вино, плюхи, водка, ещё какая-то херня — и едва слышно стонет в поцелуй. — Тебе не похуй, дядь? Слава подаётся к ладоням, сам стягивает кофту, предоставляя больше пространства для действий, сам забирается в джинсы к Мирону рукой и сжимает стоящий член. — Честно — не похуй. Чужой шёпот в шею посылает по коже мурашки, в животе сворачивается тугой узел из возбуждения и желания, и Слава тихо, полузадушенно всхлипывает, закусывая пальцы на свободной руке. — Но я уже не остановлюсь. Славе никогда не было так. Славе вообще никак не было, не было у него секса с мужиками, с парнями, вообще хоть с кем-то, кто имеет хуй. Да, он передёргивал на порнуху и ловил себя на мысли, что не на сиськи дрочит. Да, иногда он слишком пристально смотрел на парней, отмечая их внешность. Но как-то не особо зацикливался. А вот тут дошло. Что чужой член в ладони охуенно приятно лежит. Что можно встать на колени — опять! — и стянуть джинсы с Мирона, не уворачиваясь от пальцев в своих волосах. Что можно так близко смотреть на подтекающую смазкой головку и не испытывать ни капли отвращения. Что можно вот так просто взять у кого-то в рот. На кухне в незнакомой хате на вписке. Слава слишком старается, чтобы порнушно смотреть вверх и оценивать свое мастерство. Там и нет никакого мастерства, одно старание, но и его достаточно. Мирон хрипло, сдавленно стонет и тянет Славу за волосы почти больно, отстраняя от себя. — Я спущу тебе в рот, если ты не остановишься. Слава глупо моргает, разглядывая Мирона снизу вверх, и широко, чуть шало улыбается. — Так в чём проблема? Мирон крупно вздрагивает, когда Слава открывает рот и специально высовывает язык, приглашая. Это выглядит дико, неправильно и так охуенно, что нужно быть святым, чтобы отказаться. Мирон прижимает головку к блестящему слюной языку, скользит медленно, до самого горла. Слава сжимает губы обратно и чувствует, будто был создан для сосания хуёв на всратых вписках. — Не очень вкусно. Слава не жалуется, просто констатирует факт, утираясь тыльной стороной ладони. Вставать не хочется, ебаться на полу как-то тоже, но он всё равно оседает на задницу и смотрит на Мирона, лениво наглаживая свой член сквозь спортивки. Мирон закуривает в форточку, но смотрит только на него. — Я предупреждал, Сонечка. Слава весело улыбается, сводит колени, но так трогать себя неудобно, поэтому он раздвигает их обратно — как можно шире — и водит кончиками пальцев по члену, чуть нажимает на головку и стонет сквозь зубы. Удовольствие прошивает тело, но просто дрочить кажется совершенно неправильным. — А ты слишком старый для второго захода или как? Мирон фыркает, тушит бычок о подоконник и отправляет его в ночной полет метким щелчком — пепельницы или хотя бы чего-то похожего вокруг не наблюдается. — А у Сонечки язык без костей? Слава пьяно хихикает и откидывается на спину, прямо на плитку. И смотрит. Из-под опущенных ресниц, своим совершенно не читаемым взглядом, будто бросая вызов. Мирон опускается на колени и ведёт пальцами по тонкой розовой коже, обводит пупок легко, вызывая приступ смеха, и сам же улыбается. — Завтра я об этом пожалею. Слава фыркает, выражая свое презрение к чужим сомнениям, и легко стягивает штаны с бельём, подсовывает их под задницу и проводит ступней в красном носке с лапками по чужой ширинке. Мирон ловит его ногу за щиколотку, сжимает чуть, мешая отодвинуть, и трётся членом о тонкую ткань, не отводя взгляда от славиного лица. — Так это будет завтра, мужик. Завтра наверняка он ничего не вспомнит. Не вспомнит, как стягивал с Мирона толстовку, едва ощутимо дрожа от холода и нетерпения. Не вспомнит, как Мирон нависал над ним, опёршись на руки, и говорил что-то условное о его, славином, лице. Не вспомнит, как неприятно с пальцами в заднице, особенно когда масло вместо смазки. Мирон тихо смеётся и скалит зубы в улыбке в ответ на сдавленные ругательства, и Слава залипает на чужом лице в который раз, пропуская момент, когда пальцев становится слишком много для его несчастной задницы. Да и похер, когда можно провести ладонью по гладко выбритому подбородку, выше — по щеке, подушечками обвести синяк под глазом и уложить руки на затылок, покрытый мягкой щетиной. Слава притягивает Мирона к себе, пока его лицо не начинает расплываться перед глазами, и целует, не закрывая веки. Мирон смотрит в ответ и в этот раз не пытается навязать свой темп. Славе нравится вот так — медленно, лениво, сталкиваясь языками, как будто они никуда не торопятся. Нравится, как Мирон поглаживает его колено, скользит пальцами под него, чуть сжимает ладонью чувствительную кожу и приподнимает его ногу. Нравится, как Мирон выдыхает в его рот, когда прикасается головкой ко входу, и чуть нажимает, как будто на пробу. Слава откидывает голову, прикрывает глаза, закусывает губу и дышит часто и сбито. — Ещё. — Тебе будет больно. Слава недовольно шипит сквозь зубы, выражая свое неудовольствие, но быстро сменяет гнев на милость. Прижимается чуть приоткрытыми губами к татуировке на шее, пробует языком чернила под кожей на вкус и чуть ощутимо прихватывает зубами ноль. — Пожалуйста? Мирон будто устало стонет, опирается на локти — между ними почти не остаётся пространства, и осторожно, слишком медленно входит. Слава чуть приподнимает брови, сводит их домиком, жмурится и кусает губы, но молчит. Только когда Мирон останавливается, он приоткрывает один глаз и морщит нос. — Ну? Мирон смотрит в его лицо долго и непонятно, потом улыбается и целует в подбородок. Так целомудренно, будто они сейчас не на кухне трахаются, а в кино сидят. И Славе отчего-то это так нравится, что приходится сжать себя у основания члена, чтобы не спустить прямо сейчас. Мирон следит за его движениями, выдыхает шумно и облизывает сухие губы — Слава пытается поймать губами кончик языка, но не выходит. — Ты — это какой-то пиздец, Сонечка. — Не уходи. Слава ловит пальцами рукав толстовки, тянет на себя и смотрит из-под ресниц. Не жалобно, не умоляюще — просто ждёт ответа. Конечно, он больше чем наполовину уверен, что Мирон вывернется из захвата, улыбнётся и свалит в ночь, но тот мягко берёт Славу за ладонь и тянет к себе. — Так пойдём со мной? Наверное, это крайне недальновидно и опасно — соглашаться на такие предложения. Наверное, не стоит мгновенно впрыгивать в свои кроссовки и накидывать куртку, перекладывая чужую руку из ладони в ладонь, чтобы не выпускать ни на секунду. Наверное, это может плохо кончиться; и Слава садится в явно не эконом-такси, продолжая держать Мирона так крепко, будто он его билет в будущее. И Мирон только гладит его запястье большим пальцем, не пытаясь отстраниться даже под недобрым взглядом таксиста. Слава просыпается рывком, как будто из сна его выдернули. И тут же жалеет о своём пробуждении, когда его выворачивает в заботливо подставленный тазик. Раз тазик — значит хата не его, мамка так не заморачивалась бы. Когда сухие спазмы проходят, Слава выпрямляется и осторожно осматривается. Чисто, светло, воздух свежий (относительно), постель тоже не в непонятных пятнах. Осталось определить, что это за место. — В тару попал? Слава оборачивается на голос и приветливо улыбается, пока вспоминает, что за мужик и каким образом они связаны. Вспоминается только огонек сигареты и дыхание в шею. Забавно. — А ты кто? — Слава осторожно встает, потягивается, отмечает чуть болящую поясницу и понятливо хмыкает. — Мы ебались, что ли? Мужик кивает, не отводя пронзительного и оттого чуть неприятного взгляда. Слава трет спину, подходит ближе и смотрит сверху вниз, в этот раз уже всё четко запоминая. И морщины, и нос, как у орла, и что глаза голубые. Красивый, но по-своему. — Мирон, кажется? Мирон снова кивает и вдруг осторожно, невесомо, гладит Славу по животу, разведя пальцы. Слава машинально берётся за косяк и сжимает на нём пальцы так, что они белеют. — А с тобой я не познакомился толком, Сонечка. Слава сглатывает вставший в горле комок и вспоминает взгляд на себе прошлой ночью — жадный, тёмный, такой… ненормальный. Прямо как сейчас. Но страха нет. Только сумасшедшее желание пойти до конца. Не зря ему мама пророчит плохой конец. — Слава меня зовут. Соня только по ночам и по большой любви. — Мирон улыбается и отступает, освобождая проход. — Но так-то и Слава поебаться любит. Но только после сортира. Мирон согласно кивает, указывая рукой путь к заветной комнате, и, пока Слава делает свои дела, даже уносит таз, и проветривает. А Слава вспоминает, где видел это носатое лицо. — Так ты Оксимирон? Мирон лениво перекатывается на живот, закуривает и смотрит искоса. Сейчас он выглядит чуть моложе своих лет, и Славе нравится думать, что это целительный эффект хорошего секса. Ответа приходится ждать целую минуту. — Будешь автограф просить? — Мирон приподнимает губы в улыбке, но какой-то усталой. Будто ждёт, что из Славы попрёт неадекват. — Да нахуй он мне сдался, треки у тебя — говно. — Слава довольно пихает чуть удивленного Мирона в бок и смеётся. — Но признай, про девочку-пиздец с меня писал. Мирон смотрит долго, почти слишком. Тушит окурок в пепельнице, растирает о толстое стекло и одним плавным движением нависает над Славой, снова включая свой гипнотический взгляд. Слава ёжится и, чтобы отвлечься, смотрит в окно на неразличимые звёзды и облака. — Кто же знал, что я так проебусь в одном моменте? Слава поднимает брови и кладёт ладони на татуированную шею, сжимает пальцы чуть сильнее, как бы проверяя, насколько далеко ему позволят зайти. Мирон просто смотрит в ответ и чуть приподнимает подбородок. — И в каком же? Слава отпускает ладони, поглаживает покрасневшую кожу, но большими пальцами продолжает чуть прижимать под чужим кадыком. Мирон сглатывает — трахея двигается, пропуская слюну, и Слава стонет через приоткрытый рот, потираясь пахом о чужое бедро. — Вот в этом. И Мирон сжимает ладонь вокруг его члена. Слава охает, толкается вперёд, пытаясь получить больше и прямо сейчас, но всё равно не может промолчать. — У Сонечки много сюрпризов! Мирон сдавленно смеётся, утыкается шершавыми губами ему в шею, и тихо бормочет, почти неразборчиво. — Здравствуй, Славочка-пиздец. И Славе почему-то кажется, что так красиво к нему больше никто и никогда не подкатит.