И сверх того - любовь

— Да, кстати, Грант Фонтейн сделал мне предложение — ну Грант, да ты его знаешь, такой долговязый, курносый, мой однокурсник, — так вот, у его дяди целая плантация мандрагор, представляешь?! — и Грант предложил поехать к нему на пару недель, чтобы мы могли изучать… Модести запнулась, с запозданием поняв, что звук, услышанный ею несколько секунд назад, был грохотом ложки, чуть не разбившей хрупкую тарелку. Ложка выпала из руки Криденса, но тот, кажется, даже не заметил этого, застыв с поднятой рукой и глядя на Модести с потрясенным видом. Она без умолку болтала уже битый час — всю дорогу от вокзала, где сияющий Криденс смущенно поцеловал ее в щеку (до дома было минут двадцать неспешным шагом); и позже, за празднично сервированным столом, уставленным дразнящими аппетит деликатесами от Куини и простыми сытными блюдами из кулинарного репертуара самого Криденса... И всё было в порядке, а теперь она никак не могла взять в толк, что вызвало такую резкую перемену в его настроении: она говорила о майском бале... об уроках зельеварения... о Гранте Фонтейне, который... о боже… — ... сделал тебе предложение? — ровным тоном уточнил Криденс и опустил наконец руку. Не глядя на Модести, он поднялся, принес с кухни тряпку и принялся методично вытирать выплеснувшийся на стол суп. — Ну да, а что такого?.. То есть… Да нет же, ты все неправильно понял! Он всего лишь предложил мне отправиться вместе на дядюшкину ферму... подготовиться к экзамену по траво... Криденс, да что я такого сказала?! — негодующе вопросила она, обращаясь к его затылку и поникшим плечам. Время словно пошло вспять: она смотрела, как он двигается — медленно, механически и обреченно, будто ожидая, что за неловкость ему сейчас достанется от Мэри Лу... Ее передернуло: все в прошлом, нет больше никакой Мэри Лу, нет темной, душной церкви... нет того забитого мальчика и запуганной девочки… — Да, я уже давно не ребенок! — выкрикнула она, стукнув по столу кулачком в подтверждение своих слов. Руки и плечи Криденса вздрогнули. — Я... мне почти восемнадцать, Криденс, а ты все продолжаешь считать меня маленькой? А Грант вовсе не... а хоть бы и да, предложение, и что с того? Я взрослая и могу строить свою жизнь так, как сама хочу! На последних словах голос ее уже дрожал от досады — на Криденса с его чрезмерной опекой, да и на саму себя. Перепады настроения случались у нее не так часто, но упрямство не давало признаться в том, что причина ссоры выеденного яйца не стоит. Модести понимала, что вскипела из-за пустяка, и поэтому резко вскочила из-за стола, чуть не опрокинув стул. Криденс чутко уловил ее движение и обернулся: — Модести, подожди… Никакого ответа. — Мод!.. — Для тебя — мисс Августа Мэй! — отрезала она и бросилась в сторону своей комнаты, кусая губы, чтобы не разреветься. Хлопнув дверью, Модести упала на кровать и дала волю слезам. Ну вот, первый день каникул безнадежно испорчен. А ведь она целый год ждала этого дня. Ждала встречи с Криденсом. Ждала возвращения в дом, который стал только их домом пять лет назад. Модести обняла подушку, вспоминая, что было до того, как она впервые вошла сюда. Были полгода, проведенные в магической больнице: после «знакомства» с обскуром она долго пугливо шарахалась от каждой тени, от каждого незнакомого лица, ни с кем не разговаривала, пряталась под одеяло с наступлением темноты — и только приходившей каждую неделю темноволосой девушке с решительным лицом и добрыми глазами позволяла держать себя за руку и слушала ее рассказы о волшебном мире, о школе для юных магов... о том, что в разрушенной церкви нашелся клочок бумаги — ее метрика... о том, что Тина — так звали гостью — сделает все возможное, чтобы узнать правду о настоящей семье Модести... Оказалось, что Модести осталась трижды сиротой: покойная Мэри Лу забрала ее из семьи тетки, а та, в свою очередь, взяла ее к себе во младенчестве — внебрачную дочь сестры, единственной волшебницы в семье не-магов... К концу весны она потихоньку пришла в себя, а в середине лета впервые за долгое время улыбнулась, получив в день своего рождения — пусть не одиннадцатый, двенадцатый — письмо из Ильверморни, уже на имя Августы Мэй Мид.* Первый год в школе для Модести — теперь Августы Мэй — был полон удивительных открытий. Когда она встала на гордиев узел, по залу пронесся вздох изумления: ее выбрали сразу два факультета! Но она испугалась пристального взгляда Пакваджи и поспешила под крыло Гром-птицы. Целый год она привыкала — к новому миру, к новому имени, к своим раскрывающимся способностям. А выйдя из поезда в такой же майский день, первый день каникул, в толпе встречающих рядом с улыбающейся Тиной увидела еще одно знакомое лицо. В следующую секунду она закричала, вспомнив, как на ее глазах ее брат превратился в черный вихрь, разрушающий все в своей слепой ярости. «Нет, не слепой, — возразил внутренний голос. — Он сделал все возможное, чтобы защитить и уберечь тебя...» Но Модести лишь упрямо покачала головой. Тина обняла ее и принялась шептать что-то успокаивающее, а она не сводила внимательного взгляда с Криденса. Тот казался родным и чужим одновременно — позже она узнала, как мучительно он воскресал после десятков смертельных заклятий, как держался под рентгеновскими взглядами десятков судей и чиновников, решающих его дальнейшую судьбу; как был отпущен на все четыре стороны — без дома, без образования, без ремесла; как брался за любую работу, чтобы хватало на кусок хлеба... и как Ньют Скамандер, собравший для Якоба Ковальски серебряные скорлупки от яиц окками, отложил часть из них в другой, совсем маленький чемоданчик — однако этого хватило, чтобы оплатить небольшую квартирку, куда Криденс привел Модести. Она долго сторонилась его, словно чужака: отрицательно мотала головой на попытки разговорить, без аппетита ела приготовленную им нехитрую еду и не разрешала заплетать ей косы — впрочем, она давно умела делать это сама, и с помощью магии, и без... Но однажды Криденс сильно обжегся: неловко схватился за противень в пекарне Ковальски, где подрабатывал по ночам. Когда Модести увидела его утром — бледного, с забинтованными руками, еле двигающегося от боли и усталости, — в ней словно что-то проснулось. Она увидела перед собой не Криденса, готового превратиться в смертоносный вихрь, а Криденса — единственного близкого и любящего ее человека в темном доме Мэри Лу, который не думал о себе, оберегая ее и защищая от материнского гнева... Она крепко обхватила его обеими руками — и не отпускала долго-долго, и они проплакали целый день, обнявшись, и не могли наговориться… А сейчас она льет слезы в одиночку, а он... а он обижен ею ни за что ни про что и тоже сейчас мучается — от одиночества, оттого, что чувствует, как стал ей совсем не нужным… — Я чудовище, Лил? — шмыгнув носом, обратилась она к сидящей у изголовья фарфоровой красавице. Лилиан была ее первой настоящей куклой — и первым рождественским подарком от Криденса в их новой жизни. Показалось или нет, что темные глаза куклы взглянули на нее неодобрительно и осуждающе? Модести всюду таскала Лилиан за собой, но никому и ни за что не призналась бы, что любит куклу еще и потому, что ее карие глаза с длинными ресницами были точь-в-точь как глаза Криденса. Только в его взгляде она никогда не видела ни упрека, ни осуждения — ничего, кроме любви. Что-то тихо прошуршало, и Модести с любопытством оглянулась на звук: на полу под дверью белел бумажный конвертик. Вскочив с кровати, она подняла его. Почерк Криденса нельзя было спутать ни с чьим другим: буквы так и остались неровными, как в детстве, когда ему трудно было держать перо или карандаш плохо слушавшимися из-за никогда не успевающих окончательно зажить синяков и ссадин пальцами... «Мисс Августе Мэй от мистера К. Бэрбоуна. Прости меня», — прочитала она, и слезы снова выступили на глазах. В конвертике лежало что-то твердое и выпуклое, и, открывая, она уже знала, что это: сахарный пряник, единственное — и с тех пор ее самое любимое — лакомство, которым он мог изредка побаловать ее в детстве, долго и втайне от Мэри Лу собирая случайно перепавшие ему мелкие монетки. Она улыбнулась, вытерла слезы тыльной стороной ладони. Руки скользнули к затылку, вытаскивая гребень из светлых волос, уложенных в простой узел. На робкий стук в дверь он тихо ответил «Войдите!», но не повернулся, боясь выдать свои чувства взглядом. Сидя бочком на кровати, лицом к окну, он занимался починкой одежды: пользоваться магией в быту он не любил, да и нехитрое занятие помогало немного успокоиться — только почти не отвлекало от невеселых мыслей. Модести всегда двигалась бесшумно — вот и сейчас он не услышал шагов и оторвался от иголки с ниткой, лишь когда перед его лицом возникла раскрытая ладонь с половинкой сахарного пряника. Он отложил штопку и накрыл эту ладонь своей. В ухо ему тут же уткнулись мокрый нос и теплые губы, щеку защекотали распущенные волосы. Он все-таки поднял взгляд — и увидел покрасневшие глаза и виноватую улыбку. — Привет, Августа Мэй... — пробормотал он. Она протестующе прижала палец к его губам: — Для тебя — Модести. Он усмехнулся и принял протянутый гребень. Модести сидела на кровати, подобрав ноги и расправив юбку. Криденс осторожно, прядь за прядью, расчесывал ее длинные светлые волосы и заплетал их в косы.