Второй фронт

      — Я нашел тут кое-что, — негромко сказал Джон. — Думаю, стоит сохранить для архива.       Голографические фотоснимки лежали в одном из покосившихся сейфов. Старые — местное поселение на Горизонте была заброшено уже почти полвека. После войны заселять колонию по новой не стали, трата ресурсов не оправдывала предполагаемые выгоды.       Их исследовательская экспедиция добиралась сюда долго, постоянно менялись приоритеты. Впрочем, Джон не спорил — в конце концов, архивы были лишь вспомогательным резервом. Человечеству больше не требовалось сохранять историю по кусочкам, потому что вся она, во всем своем сложном совершенстве, уже была увековечена несколько лет назад.       Джон бросил взгляд в мутное от времени и грязи окно, где к небу поднимался темный, сужающийся к вершине монолит — Стардаст ждал, пока они закончат погрузку. Из-за размеров ему пришлось приземлиться на соседнем поле, и теперь от поселения к нему тянулась муравьиная вереница хасков с ящиками.       — Хорошо, Джон. Что там у тебя?       Вокодер стоявшего рядом гета, одного из безымянных «глаз» и «рук» Жнецов, отозвался ему с едва заметной заминкой. Но Джон не жаловался: в конце концов, Стардаст работал с тысячами объектов одновременно, ухитряясь крутить на себе колоссальные массивы данных, не теряя впустую ни единой наносекунды. Ни один созданный нынешним циклом компьютер не был способен на такую мощность.       Джон развернул голоснимки так, чтобы гету было видно. На них была изображена человеческая семья: мужчина, женщина и два мальчика лет семи. За их спинами он узнал Лондон.       — Биг-Бен разрушен, но цветовая гамма в одежде все еще используется, — задумчиво сказал Джон. — Эти снимки были сделаны после войны, но до принятия ингибиторов.       Омни-тул на его левой руке мигнул предупреждающим рыжим: опасная тема. Джон вопросительно посмотрел на гета.       — Все в порядке, Джон, продолжай, — спокойно отозвался Стардаст. — Тебя беспокоит цветовая гамма?       Джон покачал головой, почти неосознанным жестом потер висок. Он родился после войны, и ему даже не пришлось принимать ингибиторы — те перепрошили биохимию мозга уже в первом поколении. О старых концепциях ненависти, ярости, счастья и любви ему рассказывали на образовательных курсах.       Это был смелый шаг — бросить вызов многовековой эволюции. В простейших ежедневных задачах, где не требовалось аналитическое мышление, именно эмоции руководили выбором, и отказаться от них означало поставить разум перед неразрешимой дилеммой. Что приготовить на ужин, курицу или индейку? Надеть желтый комбез или красный?       К счастью, саларианские ученые под руководством Жнецов сумели решить и эту проблему. Пусть даже им всем и пришлось вкрутить себе в мозг несколько граммов железа.       — Нет, у импланта высокая мощность, — сказал Джон. — Я читал, что наша суммарная способность к обработке данных возросла почти на десять процентов. Ингибиторы были очень хорошим решением.       Омни-тул, успокоившись, мигнул зеленым.       Сейчас все это казалось слишком очевидным. Все конфликты органиков и синтетиков были завязаны на одной ключевой причине — эмоциях. Эмоции мешали — мешали критическому анализу, мешали взаимопониманию, снижали рабочую эффективность. Индивидуальность личности, которую так прославляли его предки, была самой большой ошибкой, и Джон искренне недоумевал, как они могли этого не видеть.       Они могли бы избежать всей этой войны и всех этих потерь с самого начала.       — Вы не были готовы, — через вокодер гета ответил Стардаст, словно читал мысли. Хотя, может, и читал; при желании он мог бы вскрыть этот имплант, детскую игрушку, за долю секунды.       — Нужен был лидер, решению которого вы доверяли бы абсолютно. Нам потребовалось очень долго подводить вас к этому, многие циклы экспериментов и провалов. Чтобы уничтожить личность, нам потребовалось сперва вырастить культ личности.       Джон повторил это про себя.       Ну да, конечно. Ингибиторы были решением Шепарда. Шепарда, в самый критический миг остановившего войну и превратившего резню в переговоры и затем в содружество; ИИ Шепарда, но какая им была разница.       Они поверили ему, и Шепард дал им мир.       Шепард дал им Стардаста.       Джон вновь посмотрел на голоснимок. Мальчик в синей толстовке весело смеялся рядом с мальчиком в рыжей.       — Ты думаешь о брате, — сказал Стардаст.       Интонация — насколько мог передать вокодер гета — была утвердительной, ему не было нужды спрашивать. Стардаст понимал людей лучше, чем их могла бы понимать родная мать.       Джон обернулся к окну, вглядываясь остроконечный монолит Жнеца.       В довоенное время люди использовали термин «восхищение»; это слово осталось, пусть и без эмоциональной составляющей. Восхищаться можно было и так — отстраненно и с уважением, беспристрастно и с пониманием достигнутого. Восхищение было признанием лучшего.       Джон думал о том, что человечество все же достигло бессмертия. С чужой помощью, но вот оно, бессмертие, биллионы их лучших умов, спаянные воедино, множество, наконец ставшее единым целым. Mobilis in mobili, невообразимая мощность, колоссальные ресурсы.       — Да, — ответил Джон. — Я…       …скучаю?       …помню?       …надеюсь?       — Я завидую ему, — бесстрастно сказал Джон. — Он это ты.       Они начали новую Жатву вскоре после введения ингибиторов, тщательно и кропотливо отбирали генофонд. Добровольную, конечно же, на этот раз — Стардаст должен был стать всем самым лучшим, что было в человечестве, их вечно-живой памятью, и они старались; трудились, как трудился бы художник, создавая самое великое из своих полотен.       Показатели Алекса были очень высокие, и его взяли на переработку — среди десятков тысяч других. Джона — нет.       — Я очень хотел бы понимать, как он, — сказал Джон. — Как ты. Я пытаюсь представить себе тебя-настоящего, но не могу.       Наверное, так в далекой древности люди пытались представить бога.       — Мы думали о перспективах повторной Жатвы, — ответил Стардаст, Алекс-и-тысячи-других. — Но Шепард принял решение позволить органикам и синтетикам сосуществовать. Это не первый наш подобный эксперимент, но первый, который длится так долго.       Джон согласно кивнул.       Моделирование вероятностей тоже считалось «опасной темой», но даже не заговаривая об этом вслух, можно было догадаться. Люди уже который век пытались предсказать будущее, и со временем у них даже начало получаться — квантовые компьютеры должны были стать прорывом, но им опять не хватило мощности. В конце концов, они хотели узнать положение и состояние частицы в любой точке времени и пространства, а это та еще задачка.       Но компьютеры с собственным ядром из нулевого элемента могли бы сделать не только это, но и найти смысл жизни во вселенной. Джон даже не рассматривал варианты, где Жнецы не знали, как будут развиваться события на тысячи и десятки тысяч шагов вперед.       Наверное, отрешенно подумал он, людей до войны это бы крайне пугало.       — Джон, — спокойно позвал Стардаст. — Мы кое-что обнаружили. Тебе будет интересно взглянуть.       Джон положил голоснимки в контейнер, кивнул сопровождающему его гету и вышел наружу. На Горизонте был плохой воздух, тяжелый и плотный, словно невидимая пелена смерти и отчаяния так и не покинула его с самой войны. Это ощущение — не эмоции, но оставшийся где-то на подсознании слепой инстинкт — пробивался даже через ингибиторы.       Совершенно необоснованно хотелось убраться с этой планеты куда подальше, и Джон решил, что как-нибудь попросит техников поковыряться в его импланте. Тот явно начинал сбоить.       Хаски, столпившиеся в кучу рядом с полуразвалившейся постройкой, при его приближении подались в стороны, замерли, как хорошо натасканные псы. И Джон на мгновение сбился с шага — перед ним на земле, скрючившись и едва заметно вздрагивая, лежал человек.       Висок неприятно обожгло: имплант, столкнувшись с незнакомой дилеммой, задействовал все доступные ресурсы. Джон, чуть поморщившись от резкой боли, вопросительно посмотрел на гета, но Стардаст почему-то молчал.       — Кто это? — хрипло спросил Джон. Встряхнул головой, словно это могло помочь, наклонился ближе: — Кто вы?       Человек издал какой-то странный кашляющий звук. Джон, нахмурившись, инстинктивно потянулся к поясному инъектору с анальгетиками, но, встретив чужой взгляд, медленно опустил руку.       Имплант наконец-то справился с сопоставлением данных.       Смех, подумал Джон. Это называлось смехом.       Их исследовательские экспедиции периодически натыкались на таких, бродивших по старым колониям поодиночке или целыми группами; они в свое время отказались принимать ингибиторы и сбежали, рассеялись по галактике. Их не преследовали, пустая трата времени — было ясно, что спустя одно-два поколения мятежники вымрут сами.       — Я здесь живу, — прошептал человек; Джон только сейчас осознал, насколько он стар. — Живу, живой, живой. Меня зовут… как меня зовут? Ты видел снимки? Там, в доме… снимки?       Слишком поздно, с некоторым сожалением подумал Джон. Имплант выжжет ему остатки мозга при операции, а без импланта ингибиторы превратят его в пускающего слюни безумца, не способного решиться сделать шаг.       — Остальная местность зачищена? — спросил Джон, доставая пистолет.       Гет утвердительно наклонил голову.       Спусковой крючок подался неожиданно легко, выстрел отозвался глухим щелчком и ощутимой отдачей в плечо. Джон убрал оружие, развернулся и посмотрел на темный монолит Стардаста.       — Как там с погрузкой?       — Почти закончена, — ответил Стардаст. — Можете подниматься на борт.