Второй фронт

      д-ж-е-й-н       Она раз за разом проговаривает это вслух. Слушает свой голос — отдельные звуки, больше не имеющие смысла. Неджй? Йенжд?       Есть ли вообще разница?       Зелень пожирает ее, как раковая опухоль.       Она упрямо бредет по развороченным улицам, прижимаясь к стенам домов — так немножко легче. Как слепая ведет ладонью по выщербленному бетону. Спотыкается, натыкается на обломки арматуры — тени и контуры вокруг нее громоздятся друг на друга ломаным паззлом и никак не складываются. Мутные образы всплывают на периферии и тут же ускользают в пустоту: ложные сигналы, зелень их не понимает.       С памятью все в порядке. С физиологией тоже — она чувствует внутри своей головы резкие колебания барабанной перепонки, переходящую вибрацию жидкости, зарождающиеся нервные импульсы. Искореженные, насильно перепрошитые зеленью клетки все так же исполняют свою работу. Добросовестно и абсолютно бессмысленно, не понимая, что связи между ними больше не существует.       Д-ж-е-й-н, упрямо повторяет она. В который раз за последнее время смотрит на свое запястье, на вырезанные ножом припухшие кривые линии. Давай же, раньше ведь получалось. Неужели теперь и это…       Линии неохотно складываются в буквы: зрительные ассоциации самые надежные, они еще держатся.       Джейн. Ее зовут Джейн.       На другом запястье вырезан лондонский адрес.       Порой ей встречаются другие — люди и хаски; наверное, самые упрямые из них. Азари погибли почти сразу; зелень соединила их сознания со всем, что жило и передвигалось, и этого не выдержал даже тысячелетний разум. Объятия вечности сыграли с ними злую шутку.       Впрочем, остальным тоже оставалось недолго.       Джейн перешагивает через распластавшегося у обочины хаска; тот слабо дергает конечностями, неловко пытается ползти вперед. Зелень, насквозь проевшая префронтальную кору ее мозга, уже почти привычно принимает очередной пакет данных: ужасбольосознаниебезумие. Джейн в который раз за последние дни до крови кусает губы и отчаянно трясет головой — как это отключить?       Как убрать это, как это убрать, как перестать это слышать?..       Если бы у нее был пистолет, она бы выстрелила без раздумий. Это милосерднее, намного милосерднее, чем осознать себя — так.       Хаск пытается уцепиться за ее ботинок; Джейн почти машинально стряхивает его руку. Это несложно, почти у всех синтетиков слетела базовая моторика; зелень сломала им координацию так же, как людям — когнитивные связи. Сперва выглядело страшно, но теперь Джейн это уже не слишком заботит. Собственного помешательства ей более чем достаточно.       Она поворачивает за угол.       Проклятье.       Джейн хмурится, отчаянно пытаясь сопоставить линии на запястье с количеством дверей в здании. Номерные табло разбиты, а собрать цельный образ из отдельных фрагментов — уже давно непосильная задача. Но интуиция, последние ее отголоски, прошитые так глубоко, что даже зелень не вытравила это сразу, шепчет: это где-то здесь.       Должно быть здесь.       Надо просто сосредоточиться.       Просто…       Джейн пропускает миг, когда кто-то берет ее за руку.       Не сопротивляется, позволяя провести себя внутрь, и дальше — вниз по разбитой лестнице и узкому коридору. Вокруг темно, и она бесшумно всхлипывает от облегчения — мешанина битых образов наконец-то оставляет ее в покое. Пальцы вокруг ее запястья человеческие, похожие на ее собственные. Зелень чувствует зелень, запрашивает связь, устанавливает связь, принимает новые данные.       всевпорядке, отвечает тот, другой, безопасностьдругзащита       Она пытается сказать ему: д-ж-е-й-н.       Зелень не понимает.       Они останавливаются, чужие пальцы перемещаются на ее плечо. Джейн не спорит, послушно садится в невидимое в темноте кресло, кладет руки на жесткие подлокотники. Чувствует прикосновение чего-то холодного к вискам и легкое давление на голову — она отмечает это просто как факт, не пытаясь привязать к причинам и следствию.       Это неважно. Лишняя информация.       Зелень чувствует зелень, принимает очередной пакет данных. Бесстрастно напоминает о необходимости периодических сокращений диафрагмы — простая необходимость выживания.       А потом холод на висках сжимается, и мир вспыхивает вновь.       Кажется, она кричит.       Больно, она пытается вывернуться; больно, как же больно, почему так больно просто смотреть, просто слышать — и понимать, словно мозг изнутри сшивают заново раскаленной нитью.       — Дыши, — слышит Джейн. — Дыши.       И это говорит не зелень.       Джейн делает вдох и захлебывается воздухом, кашляет и оседает на колени.       Вокруг нее светлые стены, минимум цвета. Окно, широкое, за ним — поле, расстилается далеко, насколько только хватает взгляда, за зыбкой чертой переходит в серый и лазурь. Джейн смаргивает слезы, вглядывается, смотрит жадно, как будто в последний раз, пытаясь вобрать в память каждый полутон, каждый штрих.       Она уже не помнит, когда в последний раз видела мир — так.       Она помнит снова, помнит и осознает все до мельчайших деталей, как будто ее тело и разум никогда не были отравлены.       Джейн торопливо опускает взгляд, смотрит на свои руки — недоверчиво и с опаской, ожидая что в любой момент все изменится. Что по коже, вновь чистой, как в последние дни войны, снова побегут зеленоватые штрихи. Что эти мгновения в здесь и сейчас окажутся просто сном.       Ее сны уже давно превратились в гораздо больший кошмар, чем реальность.       — Лучше не всматриваться слишком пристально, — негромко произносит кто-то за ее спиной. — Обманывать разум не так и просто.       Джейн оборачивается рывком, инстинктивно отступает на шаг назад.       — Я Марек. Не бойтесь, я пытаюсь вам помочь.       Мужчине перед ней на взгляд не более сорока лет; непримечательные черты лица, серые глаза. Он одет в легкий комбез разведчиков Альянса; Джейн пытается рассмотреть маркировку отряда, но у нее почти сразу же почему-то начинает болеть голова. Воздух на мгновение подергивается рябью.       — Как… — глухо начинает Джейн. — Где мы? Почему…       Почему здесь нет зелени?       — Можете называть это Последним Домашним Приютом, — отзывается Марек. Криво улыбается уголком губ. — Я раньше очень любил эту историю. В ней всегда было место надежде.       Джейн молча смотрит на него.       Марек хмыкает, протягивает ей раскрытую ладонь. На ней вырастает и распускается живая роза.       — Виртуальная реальность, — говорит Марек. — Единственное, что еще может обмануть наш мозг.       За окном начинает идти снег, и поле вспучивается, поднимается горными хребтами. Едва заметные издалека, протягиваются блестящие тросы подъемников, неторопливо взбираются по склону.       Джейн думает, что ей, наверное, должно быть страшно. Но намного страшнее думать о том мире, что остался позади, о невозможности вспомнить, об этом кошмарном бессилии и вгрызающихся в голову чужих криках.       Она не...       — Не понимаете? — с легким беззлобным смешком спрашивает Марек. — Это несложно. Наш разум слишком далек от машинного. Он не способен работать с реальным миром, он моделирует свой собственный мир, выстраивая его из ожиданий, из ассоциаций, из опыта. И потом рисует «себя-я» в этом самом мире. Модель в модели, и все держится только на самообмане — здорово, правда? Машины так не умеют. Им нужно знание. Определенность. Точность. Поэтому, когда зелень начала переписывать все под себя, наш разум перестал справляться с сигналами.       Джейн смотрит на свою ладонь. На мгновение пытается представить там розу и поспешно жмурится, когда кожа подергивается рябью.       — Почему виртуальная реальность? — спрашивает она, просто чтобы заполнить тишину. Раскрывать глаза не хочется.       Наверное, она все же боится.       — Старый трюк врачей, — хмыкает Марек. — Можно обмануть разум, заставить его моделировать «себя-я» вне биологического тела. Техника неплохо помогает с сигналами, но…       Джейн все-таки смотрит на него.       — Но ненадолго, — говорит Марек. — В конце концов, софт не может крутиться без железа. Рано или поздно зелень окончательно пережует наши извилины, и все закончится. Вот поэтому это и есть Последний приют, Джейн. Красивая отсылочка, правда?       — И сколько… — Она сбивается. — Сколько у нас времени?       Марек пожимает плечами.       — Вам я бы дал еще пару дней. У меня, пожалуй, несколько часов… признаться, я уже с трудом различаю, какого вы цвета.       Джейн отрешенно думает, что встретивший ее у подъезда вряд ли был человеком. Живое тело и мертвый разум, клетки, перепаянные зеленью, и вместо этого самого «себя-я» — несколько простейших команд, которые способна интерпретировать машина.       Машинам тоже очень непросто работать на мясе.       — Что потом? — тихо спрашивает Джейн.       Марек смотрит куда-то сквозь нее.       — Потом мы уйдем за море.