Сигаретный дым

      На паре было нереально скучно, мозг плыл и тупел с каждой минутой от недостатка никотина. Курить хотелось невероятно, а сидеть оставалось без малого полчаса. Ваня прикрыл глаза, стараясь собрать мысли в кучку и сосредоточиться на лекции по философии. Та, в целом, была забавна, но постоянные скачки голоса преподавателя, который горячился, доказывая что-то первым рядам, раздражали и так убитый мозг. Те слушали с преувеличенным вниманием, понимая, что препода опять занесло. Эту вспышку нужно просто переждать, не возникая, иначе можно схватить такой каверзный вопрос, ответ на который, кажется, знал только препод. А вслед за ним и «пару».       Ваня прислушался, пытаясь закрепить внимание на скачках истеричного голоса, не в меру громкого, и понял, что Мирон Яныч опять хуесосит курящих. Он многословно разорялся о чём-то насчет «тупеющих вонючек» и останавливаться пока, кажется, не собирался вовсе. Ну, что ж, пусть так.       Из их группы курили почти все, но на пару по философии стабильно приходили чистенькие, а потом мучились полтора часа. Ване было забавно наблюдать потом забитую курилку около универа. Сам он насчет этого не особо парился, но, спасибо, любимый деканат, последний раз курил рано утром, и сейчас чувствовал себя ужасно. Он потянулся к бутылке с водой, горло нещадно сушило, добавляя остроты ощущений, и внезапно поймал на себе взгляд мутных рыбьих глаз. В голове больше безразлично пронеслось «ну, щас опять доебётся», и Ваня резко сменил выражение лица из ободрано-страдальческого, на преувеличенно похуистичное. Он уже знал, что на подъебки препода лучше не реагировать, не отшучиваться, не обижаться, не отвечать. Будет хуже. Всегда было до того, как Ваня усвоил простую истину: «не трогай и останешься жив». С истеричным философом можно было только так. Хоть и от этого он бесился еще больше, но знал, когда нужно остановиться и не пересекал этого рубежа. Бесился - да, но не доебывался сверх дозволенной меры.       Сейчас же он насмешливо и с интересом смотрел на Ваню, будто ждал чего-то. Как оказалось, он что-то спросил.       - Простите, вы не могли бы повторить вопрос? – вежливо спросил Ваня, ожидая очередной дебильной шутки-самосмейки от «любимого» препода. Однако оказалось, сегодня он не был настроен воинственно.       - Конечно. Я спросил: какой из принципов философии Возрождения вы считаете главным, Иван? – сладким, как патока, голосом спросил Мирон Яныч, запуская под кожу Вани сотню ледяных игл. Чертовы кусочки льда всегда смотрели на него из-под ресниц так, будто собирались распять на сосульках. Ваня поёжился и быстро окинул взглядом то, что уже успел записать. К счастью, эту тему он писал между приступами рефлексии и никотинового голодания.       - Эээ... Я считаю, что это антропоцентризм.       Сути принципа он не помнил, но здесь и так все было понятно. Мирон Яныч сегодня был щедр на легкие вопросы.       - Хорошо, будьте добры, раскройте нам суть этого принципа. Если помните, конечно.       Ваня напрягся. Говорить, что чего-то не помнишь или не знаешь тоже было чревато. Препод такого не выносил, а поэтому даже если в душе не ебёшь, о какой хуйне он спросил - неси любую чушь, только с абсолютно серьёзным лицом и подкрепив своё словесное недержание веской фразой «По моему мнению». Это философия, детка, каждый выживает как умеет. Поэтому Ваня на серьезных щах начал вещать:       - По моему мнению, центральной проблемой в философии Возрождения была проблема человека. Многие философы связывали философию самого человека и философию мира, который его окружает. Мыслители пытались понять, как устроено взаимодействие между личностью и его окружением…       Под пристальным взглядом сраных ледышек нести чушь было чуточку сложнее, но Ваня, кажется, вывез. Во всяком случае, препод перевел взгляд на окно за спиной Вани, будто нашел там что-то интересное.       - Хорошо, я поставлю вам три.       Вообще-то Ваня был согласен и на три, его мысли сейчас занимали совсем другие вещи, но вконец отупевший мозг решил иначе. Ваня будто со стороны услышал свой голос:       - Почему? Хорошо же ответил.       Он с трудом удержался от фейспалма, понимая, что дал прекрасный повод для обсуждения себя любимого. Мирон Яныч быстро перевел взгляд обратно, куда-то Ване на переносицу, ледышки засверкали, будто на морозе.       - Молодой человек, хорошо отвечают лишь те, кого я готовлю лично, так что ваш ответ вполне тянет на тройку.       Мозг Вани бушевал. Видимо, природа на нём знатно отдохнула. Видя моменты своей короткой жизни, которые проносились перед его глазами, он ответил:       - Так подготовьте меня или хотя бы скажите, где я неправ.       Препод дёрнулся, как от пощечины, и прищурил глаза.       - Хотите поговорить о том, в чём вы неправы? Ну, что ж, тогда продолжим наш разговор после пары. Она ведь у вас последняя?       Ваня кожей ощущал взгляды одногруппников. Те уже успели его похоронить и мысленно попрощаться, даже оплакать. В аудитории повисло напряженное молчание. Вдруг препод моргнул и отвернулся от него.       Продолжать пару как ни в чем ни бывало – это его супергеройское умение, ведь такое происходило уже не в первый раз, и каждую пару Ваня надеялся, что вот он – последний, и на Мирона Яныча напишут жалобу. По поводу одной такой Ваня сегодня весь день провёл в деканате, доказывая, что не нарушал порядка и не кричал на всю аудиторию, а спокойно отвечал материал. Только кто ему поверит? Препод любил сочинять про него невероятные истории, а Ваня ничего не мог сделать с этим. Кажется, его выживали. Методично и целенаправленно доводили тупыми подъебками, жалобами, вопросами, которые не имели ответов. Он держался на чистом упрямстве, и в этом противостоянии победит только самый упертый баран. Впервые Ваня считал дни до сессии.       Внезапно прозвенел звонок, и Ваня начал судорожно собираться, нашаривая в кармане пачку сигарет. Вспомнив про обещанный разговор, он застонал: быстро его точно не отпустят, а выйти незаметно не получится, ведь дверь прямо около стола преподавателя. Он снова почувствовал ледяные иглы под кожей, поднял взгляд. Да, съебать незаметно точно не получится.

***

      - Так, вы хотите заниматься в моей группе? – насмешливый лёд. Разве такое бывает?       Мирон Яныч тянул из него жилы битый час, отвлекаясь на пространные рассказы и кулл сторри из жизни. Ваня уже готов был убить его и ещё пару человек, голова нещадно болела. - Вы уверены, что потянете такой уровень подготовки, тем более, что сессия не за горами? На автомат можете не надеяться, потому что срок слишком мал, чтобы усвоить все тонкости материала. – Препод расхаживал из стороны в сторону, меряя шагами небольшое пространство комнаты, отведённой кафедре философии.       Ваня сидел на стуле, провожая преподавателя взглядом, нервно дёргал ногой и ровно отвечал на вопросы, терпеливо ждал, давно смирившись с ситуацией, в которую сам себя втянул.       - Я понимаю, но мне крайне интересно, всё-таки, в чём я неправ.       Ваня уже давно забил и пустил разговор на самотёк, отвечая первое, что приходило ему в голову. Слишком много сил и нервов он потратил на ебучего философа, чтобы париться ещё и из-за этой хуйни.       Философ вздохнул, остановился у стола в метре от Вани и устало на него посмотрел:       - Ведёте себя вызывающе, - снова полуприкрытые глаза, кожу Вани уже не пронизывали льдинки, холодный взгляд больше напоминал лёгкий ветерок, вызывающий мурашки, - подрываете авторитет преподавателя. Знаете, как сложно держать в узде полсотни человек, да еще и так, чтобы все они ещё и слушали, чтоб хотя бы что-то в головах отложилось?       - Понятия не имею, - безразлично ответил Ваня, все еще чувствуя себя неуютно от пристального взгляда человека, главной целью которого, кажется, было выживание его - Вани - из университета. Он поморщился, вспоминая утро в деканате и бесполезные препирания с зав. кафедрой.       - Вот именно, преподавать очень сложно. Особенно, когда постоянно мешают.       Переходить на личности не стоило, но Ваня не был бы собой, если бы удержался от вопроса, который так его волновал:       - Так что со мной не так? – спрашивал он больше для удовлетворения зудящего чувства любопытства, которое не желало покидать его. Но реакция препода немного его смутила.       Мирон Яныч наклонился к нему так, что их лица разделяло сантиметров десять, и посмотрел прямо в глаза. Ваня почувствовал, как ледяные сосульки скатываются по гортани и дальше, травмируя острыми краями нежные ткани. Взгляд, кажется, отводить никто не собирался, и парень чувствовал продвижение льда по телу, будто это происходило на самом деле.       - Не знаю, есть в вас что-то раздражающее, - выдохнул Мирон Яныч ему в лицо, почему-то шепотом, продолжая разглядывать Рудбоя так, будто интереснее ничего в жизни не видел.       В контраст к глазам, дыхание оказалось неожиданно теплым и ласкающим кожу где-то в районе подбородка.       - Это не причина, - тоже почему-то шепотом ответил Ваня, покачиваясь на этих температурных качелях.       - А вы действительно хотите её узнать? – к Мирон Янычу возвращалась привычная насмешливая интонация, делая ситуацию не такой жуткой. Тёплые нотки в голосе обволакивали гортань, залечивая царапины и трещины, оставленные этим же человеком. Чёртов ВУЗ, чёртов препод, чёртова философия. Ваня клял универ, Яныча и себя, чтобы хоть немного успокоиться, хоть это было и непросто, когда две ледышки буравят тебя, будто собираются залезть немного глубже, чем в душу.       Ваня старался смотреть в ответ так же нагло и изучающе. Он внезапно понял, что глаза светлеют, взгляд становится мягче и уже просто ласково обводит черты лица Вани, будто стараясь запомнить каждую морщинку как можно лучше. Мирон сглотнул, Ваня повторил его движение и выдохнул еле слышно:       - Да.       Cлово подействовало как спусковой курок, Мирон неловко дёрнулся, качнулся и мягко впечатался в Ванины губы своими, прошептав «прости». Ваня вздрогнул, мозг требовал никотина и перезагрузки. Он отказывался воспринимать происходящее. Мягкие горячие губы тесно соприкасались с его и это было... не противно. Если закрыть глаза и забыть, что это твой препод по философии, так вообще замечательно. Только вот сердце выпрыгивало, давя на кадык, и грозило вовсе покинуть Ваню, оставив его рефлексировать в гордом одиночестве.       Мирон отстранился, безумно глядя Ване в глаза. Лёд совсем растаял, оставив после себя только две мутно-голубые лужицы с огромными черными пятнами прямо по центру.       Искра, буря, безумие…       Мирон снова вздрогнул и быстро перешёл в другой конец комнаты, будто пытаясь спрятаться.       - Прости… – ещё раз глухо повторил он. – Ты можешь идти.       Ваня подорвался, собрал вещи и вылетел за порог кабинета. Курить. Срочно курить!