Minority (Ученик палача-4)

У проклятого арагонца были свои извращенные представления о причинении страданий: как только Джованни окончательно обессилел и перестал реагировать и на побои, и на окрики, развлечения с пленниками прекратились. Похитители оставили их и ушли на верхнюю палубу, чтобы вновь взяться за вёсла, предварительно освободив руки флорентийца от верёвок. Видно, их не сильно беспокоили мысли пленников о побеге: в таком состоянии это было бы невозможным. Стефана рвало желчью, пока подползший Джованни старался его обнять и прижать к себе. Он попытался снять повязку с глаз брата, тот замычал, слабо отталкивая его руку. Раздувшиеся воспалённые веки скрывали две пустых и уродливых щели. Глаз у Стефана больше не было, а за обнаженными деснами, что остались от выбитых или вырванных зубов, ошметком окровавленного мяса виднелся обрубок языка. — Я тебя вылечу, обязательно вылечу… — лихорадочно шептал Джованни, сам не веря в собственную ложь, размазывая пальцами влажную грязь по щекам, поскольку слёз уже не осталось. Он гладил дрожащее тела брата по обезображенной голове, изуродованным плечам, успокаивая и возвращая сознание себе. Внезапной волной на Джованни накатились запахи окружающего мира, которые он до сих пор не ощущал из-за боли в голове и натянутых до предела нервных струн. Отвратительное зловоние, будто исторгнутое раскрывшейся пропастью Ада: гниль, протухшая рыба, нечистоты — всё смешалось в спёртом воздухе корабельного нутра. Щипало глаза, ноздри, раздирало горло, возвращало тягостные воспоминания о прошлом, когда флорентиец точно так же, не зная, где ночь, а где день, мучился телом и душой в каземате среди пытаемых тамплиеров. Обращением со Стефаном Понче наглядно показал всё, что ожидает Джованни, когда они встретятся вновь, и, быть может, причиняя страдания брату флорентийца, представлял Джованни на его месте и вдоволь натешил себя. И грезит до сих пор, лаская взглядом линию, где море сливается с небом, в ожидании прибытия лодки со своими людьми. Лучи света, пробивающиеся в щели над ними, меняли своё положение, повинуясь движению тусклого солнца, медленно катящегося по небу, затянутому серыми тучами. Стефан понемногу начал откликаться на голос Джованни, и тот, задавая наводящие вопросы, наконец прояснил для себя, что произошло. Его брат, рассудив, что путешествие в Лангедок или в Тоскану будет опасным, отправился на Майорку, где во время безвластия приют могли найти любые беглые изгнанники. Корабль, на котором он приплыл в Медину [1], благополучно пристал к берегу, и Стефан отправился бродить по городу в поисках францисканского конвента, но Господь прогневался на него и решил покарать. Кто-то громко окликнул его: «Мональдески!», и Стефан обернулся, забыв о том, что он уже давно отрёкся от этого имени и принял постриг. Таким образом дьявол-искуситель посмеялся над ним и свёл на одной узкой улице с Алонсо Хуаном Понче, который, волею случая, тоже в это время оказался гостем острова. И тогда Стефан вспомнил предупреждение Джованни, что пытка — это боль, и ничего больше, и чтобы ее остановить на время, можно поведать своему мучителю самые заветные тайны. Брат мало знал о жизни Джованни после того, как тот покинул Флоренцию, но рассказал, как найти семью в городе и, конечно, обо всех подробностях плана по спасению спиритуала от инквизиции. Затем Понче отправил полуживого Стефана со своими людьми расставить ловушку для Джованни в Марселе. «Убей меня!» — молил Стефан, вцепляясь себе в горло, раздирая его в кровь содранными ногтями оставшихся пальцев на руках. — Я не могу! — в отчаянии отказывал ему Джованни в сотый раз. Это казалось ему кощунственным деянием, пока с грохотом не откинулась дверца люка, ведущего наверх, и он не услышал весёлый голос одного из похитителей: — Кто идёт со мной? Осознание того, что через несколько мгновений пытка продолжится вновь, подтолкнуло Джованни к действиям. Флорентиец нежно переложил голову брата на сгиб локтя, прижал крепче, прошептав: «Спи спокойно, брат мой». Руки Стефана в какой-то момент метнулись к шее, сжимаемой предплечьем Джованни, а потом разжались и обвисли. Похитителям с трудом удалось расцепить эти объятия, но всё уже было кончено. Они ругались, возводя хулу на весь Божий мир, пинали ногами под рёбра, а Джованни катался по полу, хохотал как безумный, когда его связывали, а потом твёрдо заявил: — Я — лекарь и найду способ сдохнуть раньше, чем вы увидите башни Медины! Главарь, спустившийся по узкой лестнице вниз на шум, услышал его слова и, видно, соотнёс их с тем приказом, что дал Понче — доставить пленника живым. Им же обещали заплатить именно за это! Джованни выволокли наверх и в сидячем положении привязали к мачте, чтобы не спускать с него глаз. Вокруг были сложены рыбацкие снасти, закреплены бочонки с водой, и они прикрывали флорентийца от холодного пронизывающего ветра. Небо было покрыто тучами, волны вспенивались, судно то устремлялось вверх, то падало в пропасть, поднимая завесу солёных брызг. Морякам явно было не до того, чтобы продолжать свои издевательства над пленником — беспокойная вода выдирала вёсла из их рук. Джованни замотали в плащ и заставили съесть миску горячей похлёбки из распаренной чечевицы. Тело Стефана выбросили за борт, даже не потрудившись привязать к нему какой-либо груз. Джованни проводил брата долгим взглядом, читая про себя отходную молитву, и обратился к Небесам о заступничестве и так настрадавшейся души. Волны подхватили Стефана, унося прочь, к самому чернеющему тучами горизонту, и быстро приняли в свои объятия. Как оказалось, в море они были не одни — в пределах видимости постоянно тёмной точкой, то появляясь, то исчезая, по пути на Майорку следовал еще один корабль, большой, двухмачтовый. Расстояние между ними сокращалось, но опустившаяся ночь, внезапно налетевший сильный ветер и разразившийся шторм так и не дали кораблям сблизиться. Холодная волна, внезапно перекатившаяся через борт, захлестнула с головой. Джованни очнулся в кромешной тьме посреди ругани уставших моряков. Кто-то зажег погасшую лампаду. Паруса бились на ветру, их раздирало в клочья и обрывки уносило прочь, мачта скрипела и трещала. Потерявший управление корабль крутило на месте и пригибало вниз, к волнам то одним бортом, то другим. Моряки, бросив вёсла, часть из которых оказалась сломанной, только и занимались тем, что лихорадочно вычерпывали воду. Кто-то из моряков, особенно сильный, принялся рубить мачту прямо над головой Джованни, упёршись ногой ему в плечо. Она рухнула, сминая всё на палубе и накрывая сверху обрывками тяжелой парусины. Корабль перестало вертеть на месте и стремительно понесло вперёд под всеобщие стоны, крики и ругань. Моряки уже не знали, куда плывут, цепляясь за верёвки, чтобы не оказаться смытыми волной за борт. Но голосов оставалось всё меньше, а надёжнее всех был закреплён только Джованни, дрожавший от холода и страха перед своей неминуемой гибелью. «Лучше так, — молился он, — как Стефан, в бурном море. Спасибо тебе, Господи!» В неясных отблесках рассвета зазвучали новые голоса: море, чуть успокоившись, несло беспомощное судно на прибрежные скалы. Раздался треск, сотрясающий удар, и корабль намертво вошел между двумя торчащими над поверхностью камнями, а волны веселились рядом, выламывая из его развороченного днища всё новые куски. Часть оставшихся в живых людей смыло за борт, остальные же, увидев впереди манящую полоску берега, отдали себя на волю Бога и, пробежав вдоль поверженной мачты к носу корабля, спрыгнули вниз, надеясь доплыть. — Чтобы вы все сдохли! — крикнул им вслед Джованни. Ему удалось за ночь расшатать путы и освободить кисти рук, но другие, более толстые верёвки, намертво крепили его тело к срубленной мачте, и их никак не удавалось с себя сдёрнуть. Волны успокаивались, но силы покидали: тело, хоть и прикрытое несколькими слоями одежды, плащом и парусиной, легко отдавало тепло и сотрясалось ознобом, как в лихорадке. Ноги в одеревеневших кожаных сапогах потеряли чувствительность, бедра сводило судорогами. Яркие лучи солнца, прорвавшиеся сквозь разлом в тёмно-синих тучах, рассеяли тьму и серые клубы тумана, ползущие над водой. Двухмачтовый корабль стоял на некотором удалении, целый и невредимый, будто и не пережил ночного шторма. «Эй, я здесь! Я живой!» — захотелось выкрикнуть Джованни посиневшими и обездвиженными от холода губами, но из горла исторгнулся только тихий хрип. Глаза залило горячими слезами. Флорентиец не сомневался, что другие моряки, увидев гибель своих собратьев, проводят взглядами их души в дальний путь и отслужат нехитрую заупокойную мессу, а затем снимутся с якоря и поплывут дальше, с тайным восхищением услаждая себя мыслями, что сегодня был не их черёд погибнуть. Флорентиец прикрыл глаза, не желая верить, что будет именно так, и острой болью резанёт грудь вид проплывающего мимо корабля. Отсчитав сто ударов медленно бьющегося сердца, он вновь заставил себя поднять веки. К останкам корабля похитителей подплывала лодка, а на носу её, чёрной фигурой, запеленатой в плотные развевающиеся на ветру одежды, стоял колдун-мавр с золотыми глазами. Дыхание Джованни сбилось, в горле застыл хрип несдерживаемых рыданий, мир вокруг утратил свет, сосредоточившись только на оплавленном янтаре этих глаз. Флорентиец не слышал, не видел и не ощутил, как двое юрких моряков, ловко взбираясь по острым обломкам досок, поднялись на остатки палубы, перерезали удерживающие путы, подхватили под руки и понесли в сторону лодки. Как накинули на грудь петлю и опустили вниз, как другие приняли застывшее тело, подобно величайшей драгоценности. Только почувствовал согревающее тепло, когда его положили на выстеленное плащом дно лодки, а сверху его накрыл своим телом мавр и дыханием опалил бледные щеки, а поцелуями вернул кровь губам. — Не спи, о моя голубка на ветвях араки, — услышал Джованни обращенную к нему на арабском речь, — не смей закрывать глаза! Флорентиец очень старался, хотя трудно было управлять веками, сделавшимися тяжелыми, будто отлитыми из металла. Близость горячего тела убаюкивала вместе с движением лодки, скользившей по неспокойным волнам. В полутьме хозяйской каюты под неусыпным взглядом мавра, вставшего огромным изваянием и загородившего вход, слуги быстро раздели Джованни, острым ножом разрезав мокрую одежду на лоскуты. Его уложили на пол, прямо на шкуру диковинного зверя, а затем принялись растирать пахучими мазями сведенные от холода грудь и спину, постепенно переходя на кисти рук и стопы, пока он не почувствовал нестерпимое жжение во всём теле и сам не начал шевелиться. Запеленав Джованни в шерстяные ткани, будто младенца, слуги тихо исчезли, оставив своего капитана наедине со спасённым. С живительным теплом в тело возвращались боль и чувства. Флорентиец молчал, упираясь взглядом в перекрестье балок на потолке, и окончательно пока не мог поверить в собственное спасение. События прошедших дней сливались в какое-то густое месиво, усыпляя разум, будто в голову залили застывшую смолу. Мавр опустился рядом с ним на колени, заботливо поправил подушку под головой, погладил по щеке, призывая к вниманию: — Тебе нужен хороший лекарь. К вечеру мы будем в Медине. Ты хочешь пить или есть? Джованни постарался выдавить из себя улыбку: у него плохо получалось — лицо не подчинялось волевым порывам, только глаза умоляли объяснить: как так получилось, что мавр оказался рядом? Все оказалось слишком простым — Антуан любил деньги не меньше, чем Фина, и давно принял из рук аль-Мансура ибн Ибрахима вознаграждение с клятвенным обещанием сообщить, когда «золотой тигр» вернётся в Марсель или даст о себе знать. Кифаред честно выполнил свой долг и послал мавру сообщение, что Джованни в городе, и он попробует уговорить флорентийца на встречу. Однако той роковой ночью приглашения от Фины не последовало, и аль-Мансур уже решил разыскать понравившегося ему «тигра, приносящего удачу» сам, но рано утром к его кораблю привели избитого и еле передвигающего ноги Антуана. Тот всю ночь пролежал в беспамятстве на заднем дворе рыбного рынка посреди куч смердящей требухи, но видел, на какой лодке увезли Джованни на рассвете. Мавр быстро собрал своих людей: смуглокожих язычников не жаловали в этих краях, только с удовольствием покупали привезённый товар, поэтому ночью по городу никто не разбредался. — Желание Аллаха вело меня путеводной звездой, — объяснил мавр, — а полосы на этой шкуре померкли бы, если бы ты умер. Когда мы догнали корабль, что увёз тебя, я посмотрел на своё ложе, но по нему пробегали золотые искры. Тогда я приказал спустить лодку и плыть. Однако, внимая словам аль-Мансура, Джованни всё больше убеждался, что только Господь, а никакой не непонятный Аллах или колдовская шкура, внушал мавру, куда вести корабль, и спас от бури. И теперь они плывут именно в Медину, где должно совершиться отмщение за гибель и мучения ни в чём не повинных людей, ибо «все, взявшие меч, мечом и погибнут» [2].

***

[1] Медина — старое название современной Пальма-де-Майорка, главного города острова Майорка. [2] Мф. 26:52

***

От автора: в следующей главе я познакомлю читателей еще с одним выдающимся мыслителем XIII-XIV века, а также начну открывать тайны «арабской» медицины, которые пробивались в Западную Европу именно лекарями, получившими образование и общающимися в своём тесном сообществе.