Minority (Ученик палача-4)

Луча была разумной и очень преданной своей хозяйке, госпоже Донати, которая присмотрелась когда-то к миловидной девчушке, путешествующей в толпе паломников. Накормила, обогрела и дала работу по дому. Вскоре Луча, наслушавшись рассказов других девушек, живущих в общей спальне, стала завидовать тем, кто спал на мягкой кровати и носил на пальцах кольца, а потом и сама решилась вступить на этот путь, лелея тайную мечту стать постоянной полюбовницей заезжему торговцу, что даст потом работу в своей лавке или приживёт с ней детишек. Бытовали среди обитателей дома Фины и такие рассказы, что некоторые клиенты увозили с собой понравившуюся женщину и делали своей женой в другом городе, где о её происхождении никому не было известно. Особенно Луче нравилась история об одной девушке, уроженке северных земель, чьи волосы были мягкими, как тонкорунная шерсть, глаза зелёными, как свежая трава, а кожа белая, как молоко, и полюбилась она заезжему венецианцу, и живёт теперь в Венеции, одевается в алые шелка и носит на голове золотые диадемы. И будто видели ее однажды, когда галера ее мужа останавливалась на день в Марселе, и сходила она на берег, устроившись на мягких расшитых подушках носилок, и обнимала двух златокудрых детей, и улыбнулась встретившимся по дороге двум своим бывшим подругам. Так и Луча всегда улыбалась своим клиентам, молодым и старым, и всегда надеялась, что за их одеждами вдруг воспламенится жарким огнём сердце, воспылает любовью, и станет она единственной радостью в чужих глазах. Луча честно и долго стучала в запертую дверь дома, которую ей указали, но так никто и не открыл, пока к ней не подошел молодой мужчина в богатой одежде и не спросил, почему такая хорошенькая девушка так сильно пытается попасть в запертый дом. — Вы знаете господина Флотти? — спросила она, оценивая взглядом приятную наружность незнакомца и стоимость застёжки плаща. — Конечно! — отозвался прохожий. — Я же живу с ним по соседству! Но он только вчера уехал. А зачем понадобился? — Особо незачем, — улыбнулась Луча. — А в его доме больше никто не живёт? — Нет. Только господин Флотти со своей семьёй. — А комнаты он не сдаёт? — продолжила допытываться Луча. — А вы ищете комнату? Могу отвести к госпоже Пульче, которая уж точно сдаст комнату. — Спасибо, — зарделась Луча, подозревая, что мужчина принял ее за ту самую женщину, что ищет в Марселе работу, которой девушка занималась у Фины Донати. — Но я ищу человека, который снимает комнату в доме Флотти. Мужчина вздохнул и опустил взгляд на ее беспокойные руки, которые девушка сразу же попыталась спрятать за спину: — Хотел бы я помочь такой прелестной девушке! Но увы! Вас проводить? Луча кивнула, пряча за скромно опущенными ресницами свою надежду на волшебную встречу. За засахаренного петушка, купленного по дороге и старательно облизываемого языком, рассказала новому своему знакомцу, чье имя так и не узнала, что работает прислужницей в увеселительном доме Донати. Сама никогда не была наедине с мужчиной, но многое знает и о девушках, и о клиентах. Затем, побуждаемая тонкой лестью о своем искусном языке, миленьком носике и притягательных завитушках волос, выбивающихся из-под платка, рассказала о том, что в доме Донати можно найти себе удовольствие на любой вкус: и женщину, и мужчину. Вот, например, бывает у неё наездами один флорентиец, очень дорогая шлюха, на которого делают ставки все богатые ценители такой запретной любви. Ему платят золотом, и доход он Фине приносит за одну ночь, как весь их бордель за несколько месяцев. Мужчина заинтересовался, принялся расспрашивать подробнее. Рассказал, что служит одному богатому венецианцу, у которого денег куры не клюют, и он как раз жаловался на то, что в Марселе перевелись обученные шлюхи именно для таких утех. Так, непринуждённо болтая, они добрались до дома Фины, которая их встретила на пороге. Луча с радостью сообщила своей хозяйке, что нашла ей клиента на следующую ночь, который мог бы хорошо заплатить за флорентийца. У мадам глаза даже почернели, когда в её руки перекочевал увесистый кошель, и незнакомец тихо объявил, что это только задаток, а большее госпожа Донати получит позднее, когда доставит шлюху в дом клиента — небольшой палаццо, стоящий прямо за портовыми складами на главной улице. — Мой хозяин беспокоится о сохранности своей репутации, — объяснил новый клиент, — поэтому будет ждать с наступлением темноты и отпустит только на рассвете. Он очень богатый человек, — брови мужчины многозначительно взлетели вверх, будто в марсельском палаццо остановился не торговец, а как минимум герцог или принц. Фина кивнула и обещала, что их сделка обязательно состоится. Когда она ушла, в ладонь Лучи перекочевали два ливра, а сама она получила обещание скорой встречи и небольшой прогулки в лодке. На прощание незнакомец поцеловал руку завороженной его обходительными манерами девушки и, извинившись за то, что ему нужно спешить к своему хозяину, исчез в толпе людей, проходящих по площади. «Вот они какие, венецианцы!» — Луча еле перевела дух и еще крепче сжала в кулачке монеты. В её голове уже промелькнула сцена, как она, одетая в синее шерстяное платье и меховую накидку, подаренную венецианцем, плывёт в лодке вдоль берега, мужчина крепко обнимает её, прижимая к себе, а на носу судна сидит трубадур и, перебирая тонкие струны, поёт им вдохновенно балладу о любви прекрасного рыцаря к его даме сердца. Вернувшись в дом, Луча честно доложилась Антуану и сидящему рядом с ним флорентийцу, что долго стучалась в двери, но соседи сказали, что господин Флотти уехал с семьёй по делам, комнаты никому не сдаёт и сейчас его дом пустует. О встрече с незнакомцем девушка умолчала, не придав ей значения в том деле, за которым Лучу послали. Джованни удрученно вздохнул, кефаред развёл руками и предложил выпить, раз уж флорентиец отказывается сегодня возлечь с мавром. — Только зря приехал! — воскликнул Джованни и поплёлся за Антуаном на кухню, но там их перехватила бдительная Фина. — Я нашла клиента! — объявила она. — Всего один. Торги устраивать не будем. Я всё отменю. — Милая, — елейно обратился ней кефаред, — если это не мавр, то дай нам выпить со старым другом! — Ладно, — смилостивилась Фина, — только не надирайтесь до беспамятства. Джованни ночью работать, а ты его проводишь к клиенту. И не забудь потребовать деньги вперёд! Джованни хотел было вставить, что готов сам заплатить Фине ливр, лишь бы его оставили в покое, но мадам резво покинула их общество, заявив, что хочет поспать, а Антуан уже протягивал кубок с вином и крякал от предвкушения удовольствия. Их разговор тянулся медленно до самого заката, они даже успели вздремнуть вдвоём на кровати в каморке Антуана, которому всё было интересно узнать в подробностях, что произошло после того, как Джованни покинул Тур: куда делись брат Май и Змей, почему расстались с Михаэлисом, как именно обнимает брат Доминик и многое другое, красочное описание которого заняло весь день. От количества выпитого Джованни слегка вело, и предстоящая встреча с клиентом уже не казалась чем-то страшным, постыдным и неправильным. — Эти венецианцы, — громко рассуждал Антуан, сидя на табурете рядом с лоханью, в которой девушки купали Джованни, — сами не знают, чего хотят. У них самые быстрые корабли, куча золота в кошелях, расписные дворцы и жажда утончённых удовольствий, в которых они ничего не смыслят, но очень хотят получить. Флорентиец расслабленно улыбался и хотел спать. Когда они вышли из дома Фины, укрытые темными плащами с капюшонами, жители Марселя начинали смотреть первые сны. Антуан подсвечивал им путь фонарём. Спотыкаясь о камни мостовой и обходя видимые кучи лошадиного навоза, они добрели до указанного дома: трёхэтажного каменного здания с порталом, оформленным по типу двух римских колонн, с закрытыми ставнями, сквозь которые на втором этаже пробивался свет. Рядом с воротами на крюке висели две лампады, обозначая, что гостей тут ждут. Дверь им открыл привратник довольно мрачного вида. Зал у входа был погружен в темноту, но внутренний дворик впереди был освещен. Антуан потребовал плату, но привратник бросил коротко: — Входите! — и сразу закрыл дверь, отрезая путь обратно на улицу. Джованни сделал несколько шагов вперёд и услышал за спиной сдавленный вздох. Лампада с грохотом выпала из рук Антуана, а сам он свалился на пол, получив удар по голове от привратника. Флорентиец не успел коснуться своего кинжала, как на него накинули сеть и повалили. Невидимые люди, натужно сопя, избивали его ногами, всё больше закручивая и запелёнывая прочными верёвками, не давая вздохнуть или защититься. Последнее, что осталось в меркнущем сознании Джованни: вновь открытая на улицу дверь, через которую двое людей выволакивали недвижимого Антуана, получившего свою порцию побоев.

***

Джованни очнулся в полной темноте и не сразу понял, что пришел в сознание. «Фина, как ты могла?» Голова раскалывалась от боли, на глазах была плотная повязка, во рту — кляп, пропитанный слюной, руки сзади стянуты верёвкой и обвиты вокруг столба, жестко впивающегося в спину. Флорентиец сидел на чем-то твёрдом, расставив ноги в стороны. Тело чувствовало холод, боль и странное покачивание. Джованни испытал ужас, догадавшись, что находится на корабле, увозящем его в неизвестном направлении. Он слышал скрип вёсельных уключин, плеск воды, над ним, на верхней палубе разносились приглушенные голоса, а рядом кто-то стонал и всхлипывал во сне. Он замычал, призывая к себе, забился в верёвках, врезающихся в его грудь и удерживающих тело, но не добился никакого отклика извне — плавание продолжалось, и никто не обращал на пленника внимания. Одновременно хотелось пить и опорожнить полный мочевой пузырь. Когда терпеть уже не было никаких сил, пришлось обмочить себя и обреченно признать худшее положение дел, на которое только можно было надеяться. Молитвы скоро закончились, и Джованни впал в состояние отрешенности, близкое к вязкому и тягучему сну. Его разбудили голоса рядом и хлёсткие пощечины. Повязку сняли, и глаза ослепли от яркого света всего лишь двух тусклых лампад, болтавшихся на крюках в трюме в такт морской стихии. Рядом стояли пятеро людей, один, склонившись, держал его за подбородок и заставлял смотреть прямо перед собой. Моряки были смуглыми, но не маврами, а христианами, привыкшими к солёному ветру и палящему солнцу. Тот, что был ближе всех, носил более дорогую одежду и перстни на пальцах, остальные были одеты попроще — в полотняные грязные камизы и короткие плащи, завернутые вокруг шеи и скрепленные шнурками. — Очнулся, — то ли спросил, то ли сам себе ответил их главарь. И повернулся к своим подельникам: — Его приказано не трогать. Пусть смотрит. В круг света выволокли истерзанное и полуголое тело какого-то несчастного с повязкой на глазах, приподняли ему голову, и Джованни узнал Стефана. Его зрачки расширились, он рванулся вперёд и лишь опять добился пронзительной боли от верёвок. Замычал, вкладывая всю свою ярость и ненависть к мучителям во взгляд. Но те, будто получили особый приказ терзать своего второго пленника на глазах его брата, легко поставили стонущего Стефана на четвереньки и окончательно разодрали остатки ветхой рубашки на теле. Вся кожа на спине Стефана была покрыта рубцами и ожогами, на руках не хватало нескольких пальцев, и их обрубки были стянуты грязными полосками ткани. Он покорно стоял на коленях, склонив голову, и казался полностью сломленным, лишь вздрагивал и стонал, когда чужие пальцы в его анусе сменились возбужденным членом одного из похитителей, а в покорно открытый рот ворвался член другого, приподнявшего его покрытую струпьями голову за остатки волос. Джованни зарычал, опять забился, мысленно проклиная Понче и укоряя себя за то, что со дня убийства Стефана Виталиса минуло больше года, а он так и не отомстил арагонцу за его смерть, отвлёкшись на свои обыденные дела. А пылающий к нему ненавистью Понче, как выясняется, не забыл. Терпеливо сидел в засаде и строил планы, придумывая пытки одну изощрённее другой, и теперь ожидал флорентийца где-то за морем, чтобы вдоволь насладиться одержанной победой. И если возможность получить родовой замок тающим призраком уплыла из его рук, то удовольствие от мук, испытываемых его врагами, он упускать не собирался. Мужчина с перстнями держал Джованни за волосы и подбородок, бил по лицу, когда тот пытался прикрыть глаза, и заставлял смотреть, страдать, плакать от бессилия и жалости. И продолжать смотреть…