Minority (Ученик палача-4)

В чём заключено счастье любви? Не в том ли, чтобы сердце твоё испытывало радость от близости твоего Возлюбленного? Глаза, порой влажные от излитых слёз, ласкают облик его, кожа твоего тела соприкасается с телом любимого, изливая тепло и дрожь, уши слышат голос, что никогда не спутать с другим, ноздри втягивают запах, прекрасней всех ароматов цветов в райских садах. И когда Возлюбленный не с тобой, то любовь накрепко связывает вас путами памяти, красочностью образов, узнаванием действий. Пусть сладкоголосую птицу ты услышишь, вспорхнувшую на ветку — она напомнит о любви, пусть ветер шевельнёт прядь волос — в его шепоте память о Возлюбленном, луч солнца вырвется из-за хмурых туч — в его свете образ Возлюбленного, и даже в ночной тьме, одинокая постель явит, как целовал ты губы Возлюбленного, как обнимал, сплетаясь пальцами и телами, как утопал в безбрежном океане чувств, подхваченный волной пристального взгляда Возлюбленного.

***

«Любящий прослезился и сказал: «И сколько еще пройдёт времени, пока не спадёт тьма с этого мира и не прекратится безумное стремление людей к Аду? [1] Когда же придёт тот час, когда вода, стекающая вниз, изменит свою природу, поднимется вверх? Когда невинных станет больше, чем грешников? Ах! Когда же Любящий с радостью отдаст свою жизнь за Возлюбленного? И когда же Возлюбленный узрит Любящего, утратившего сознание от любви к Нему?» И сказал Любящий Возлюбленному: «Ты, который наполняет солнце сиянием, наполняешь сердце моё любовью». И Возлюбленный отвечал: «Если бы ты не был полон любви, а глаза твои не застилали слёзы, то не смог бы достичь этого места, чтобы узреть меня». Затем Возлюбленный решил проверить своего Любящего, является ли любовь того столь совершенной, и спросил, как присутствие его рядом отличается от его отсутствия. И Любящий ответил: «Как знание и воспоминание отличаются от невежества и забвения». «Если бы я не узнал значение любви, то я бы познал значение труда, печали и скорби». «Между Надеждой и Страхом Любовь устроила свой дом. Она живет в мыслях, но когда забывается, то умирает. И ее основы так отличаются от удовольствий этого мира. И в том раздор между глазами и памятью у Любящего, поскольку глаза говорят, что лучше видеть Возлюбленного, чем помнить о Нём. Но память говорит, что воспоминание приносит глазам слёзы и заставляет сердце пылать любовью». «Пером любви, водой своих слёз и на бумаге страдания пишет Любящий письма своему Возлюбленному. И этим говорит, как преданность угасает, любовь умирает, а фальшь и обман увеличивают число Его врагов. Любящий с Возлюбленным связаны в любви путами памяти, понимания и желания, и так крепко, что никогда не разъединятся. И та верёвка, которой связаны эти двое влюблённых, соткана из мыслей, печалей, взглядов и слёз. Любящий лежит в постели любви: его простыни — радость, его покрывало из страданий, подушка — из слёз. И никто не ведает, что послужило истоком подушки: простыни или покрывало. Возлюбленный одевает своего Любящего в платье, жакет и плащ, и даёт ему шлем любви. Его тело Он облачает в мысли, его ноги — в страдания, а его голову в венец из слёз. Возлюбленный упреждает своего Любящего не забывать Его. А Любящий отвечает, что никогда не забудет его, поскольку он не способен на что-либо иное, чем познавать Его».

***

Такими словами пел Раймонд Лулль, святой и почитаемый человек, по словам Якуба, разрешившего Джованни взять на время болезни манускрипт из своего собрания. Флорентийца привлекло его название, и он погрузился тогда в удивительный мир тайных отношений с божественным, примеряя их к себе. Ибо любящее сердце способно познать силу взаимной любви и понять ее меру — каковой она может быть. «Человек, — рассуждал Джованни, следуя за мыслью Лулля, — который смог полюбить душу другого смертного человека, только тогда сможет понять, насколько велика его любовь к Господу, а не тот, кто никогда не любил божьих созданий, храня целомудрие, потом заявляет, что возлюбил безмерно. Но это гордыня… и ересь», — вздохнул Джованни, перебирая в памяти листы тонко выделанного пергамента, исписанные четким летящим почерком. Пока он, ведомый слугами, шел по направлению к дальнему концу сада, где был раскинут шатёр, создающий прохладную тень, расставлены низкие топчаны с подушками, а в серебряном кувшине томился освежающий напиток, сизый голубь, сидящий на ветке, напомнил о прочитанном. И в сердце разлилась блаженная улыбка, озарившая лицо флорентийца. Несмотря ни на что — даже лишив свободы, его не смогут лишить памяти, а значит, естество Джованни, заключенное в любви к «своему палачу», не исчезнет, а беды и печали будут лишь укреплять его. Якуб сидел чуть поодаль от своих гостей, раскрасневшийся и нервный, видно, сильно задетый разговором, состоявшимся между ними. Мигель Мануэль занимал мягкую лежанку перед входом, обратившись лицом в сад, а аль-Мансур сидел напротив него, вполоборота, но сразу повернул голову, услышав шаги за своей спиной. Джованни шагнул под тень шатра и сразу встретился с глазами брата Михаэлиса, холодными, синими, бесстрастными. И внезапно понял, что обозревает лишь оболочку, удивительно схожую, но чужую и враждебную изнутри. — Мы только что, — разжал сведенные недовольством губы Мигель Мануэль, — говорили с уважаемым аль-Мансуром ибн Ибрахимом о тебе. И я сказал, что готов даже заплатить ему, чтобы он увёз тебя подальше, и ты никогда больше не потревожил моего брата, соблазняя своими греховными помыслами. Михаэлис теперь человек семейный, свободный от обвинений за связь с Арнальдом из Виллановы, вновь исполняет свой долг лекаря, и этому болезненному и преступному влечению, которое ты ему внушаешь, должен быть положен конец. Аль-Мансур отвезёт тебя в Танжер или Александрию, в этом наши пожелания совпадают. Джованни чуть покачнулся, принимая на себя этот удар, отозвавшийся сердечной болью. Положил ладонь на грудь, примериваясь к биению, стараясь справиться с колючим спазмом, перехватившим горло. Мавр же хранил молчание, задумчиво перебирая пальцами по дну узорной чашки, покручивая ее в разные стороны и намереваясь узреть в напитке, оставшемся на дне, судьбу мира. — Аль-Мансур, — Джованни удалось быстро справиться с охватившими его горькими и печальными чувствами, на их место пришла злость, выстраивая мысли, роящиеся в голове в стройную цепочку, — этот человек хочет тебя обмануть! — В чём же? — в один голос воскликнули его собеседники. — Этим летом я должен был приехать к нему в Болонью и сдать экзамен в университете. Он обещал своему брату дать мне диплом лекаря. Посуди сам, если ты меня сейчас увезёшь, а потом, вдоволь со мной наигравшись, охладеешь и решишь продать, то моя ценность будет в разы больше со званием лекаря, чем просто у раба с развороченной и сто раз использованной задницей. Не так ли? Это стоит немалых денег, а Мигель Мануэль собирался приплатить… Мавр оторвал тяжелый взгляд от своей чашки и пригвоздил им Мигеля Мануэля. — Я бы не упустил такой выгоды! — закончил свою речь Джованни, усиленно поддерживая радость в голосе, хотя внутрь груди и наползала чёрная пустота, именуемая отчаянием. «Я найду способ спастись! — настойчиво билось в голове, причиняя ощутимую боль. — Господь меня не оставит! Какой же я дурак, что поверил колдуну и позволил себе раскрыться перед ним. Теперь он знает, каким я могу быть в любви без обмана и притворства». — Я… Но… Это возможно, конечно… — замялся брат Михаэлиса, пряча взгляд. — Но тогда флорентийцу нужно приехать в Болонью. Так просто это не делается… — Нет, всё очень просто! — громко возразил Джованни. — Я готов дать аль-Мансуру самые страшные клятвы, что вернусь к нему, как только получу этот диплом. А ты потом спокойно напишешь Михаэлису о том, что сделал всё, как он просил, а куда подевался потом его ученик — не знаешь. — Зачем… тебе… это… нужно? — запинаясь с расстановкой недоумённо спросил Мигель Минуэль, вонзив злой взгляд в лицо Джованни. — Не хочу, чтобы Михаэлис расстроился, — флорентиец кокетливо захлопал ресницами, а потом преобразился в разъяренного льва. — Чтобы тебе, сукиному сыну, спокойно не спалось за все дела, что ты хочешь сотворить в тайне от своего брата! — Я всего лишь оберегаю Мигеля от такого развратного создания, как ты! — Мигель Мануэль, поддавшись эмоциям, тоже запылал гневом. — Ты не знаешь и малой крупицы того, что есть между нами, — прорычал Джованни, — а хочешь влезть в нашу с ним жизнь. — Между вами? — с нервным смехом отозвался Мигель Мануэль. — Да стоит мне только рассказать брату, что его драгоценный ученик обслуживает клиентов в марсельском борделе по принципу — кто больше даст за ночь, и вас не будет! Джованни похолодел, провёл рукой по воздуху в поисках опоры. — Хватит отговорок, уважаемый, — недовольно отозвался аль-Мансур. До появления Джованни он успел поведать италийскому гостю о своей случайной встрече в Марселе вовсе не потому, что хотел осудить, а объясняя, как именно случилось, что он ринулся спасать насильно увезённого флорентийца. — Если Йохану нужно это свидетельство, то он должен его получить. Если оно дороже всего золота, которое я намереваюсь подарить, то дай это ему, и мы будем друг другом взаимно довольны. Мигель Мануэль обидчиво надул губы, кивнул, соглашаясь с предложением мавра, но решил для себя уточнить: — И как же вы, уважаемый аль-Мансур, сможете принудить Йохана добровольно уехать с вами в качестве раба и при этом сохранить наш договор в тайне от моего брата? Посмотрите на него, — он красноречиво махнул рукой, указывая на хмурого Джованни, стоявшего сейчас перед ними, скрестив руки на груди. — Обманщик и лицедей! — Уважаемый Якуб, — мавр обратился к хозяину дома, явно недовольного происходящим не меньше флорентийца, — я оставил вам на хранение одну вещь, которая у вас, христиан, почитается как святыня. Якуб встал со своего места и, не проронив ни слова, отправился в сторону дома. Вернулся он уже не с пустыми руками, а с длинным деревянным ящиком, завёрнутым в пурпурную материю. Он поставил его на низкий стол, инкрустированный драгоценными эмалями, полученными из перетёртых в порошок внутренних переливающихся красками слоёв раковин. Осторожно сдвинул крышку. Внутри ящика, на подстилке из сухих пряных трав, завёрнутый все в тот же пурпур, лежал длинный наконечник древнего копья. — Это копье Лонгина, [2] — в голосе Якуба слышалась крайняя степень восхищения. — Римский воин, уверовав в Иисуса Христа, устыдился своего деяния и сохранил остриё копья, на котором еще оставалась кровь. Он отдал святыню своему сыну, а тот увёз ее в Египет, где она долго хранилась в подземном храме, а когда на эти земли пришли почитатели Мухаммеда, то не тронули эту церковь. Много песка просочилось сквозь пальцы, и однажды то место оказалось забытым людьми, пока грабитель могил случайно не наткнулся на него, провалившись в дыру в земле. Копьё перепродавали несколько раз, и последним его купил один иудей, чтобы преподнести кому-то в дар. Хранил его в сапоге, когда корабль наш захватили пираты, потом иудей погиб в кораблекрушении, а я — выжил и был спасён аль-Мансуром. Джованни вытянул шею, намереваясь разглядеть святыню получше: древнее заржавленное железо будто светилось незримым светом, а от ящика шел запах благовоний. Порыв тёплого ветра влетел под навес, закружив пылинки на хорошо утоптанной земле, покрытой тростниковыми циновками. И флорентийцу показалось, что сзади приобнял его за плечи кто-то тёплый, сильный, всемогущий и безмерно любящий. Флорентиец сделал шаг вперёд и кончиком пальца осторожно коснулся шершавой, покрытой бурыми пятнами поверхности копья, и почувствовал, будто тысячи игл впились ему в руку. Он с опаской отдёрнул ее, пытаясь рассмотреть, но никаких ран и ожогов не обнаружил. — Какого рода клятвы вы хотите получить от меня? — он повернулся к безмолвно сидящим и сосредоточенным на своих внутренних мыслях Мигелю Мануэлю и аль-Мансуру. — Всё, что вы задумали, делается против моей воли, и тут мне не в чем клясться — ее не изменить. И покоряюсь вам, чтобы не сделать собственное положение ещё более бедственным. — У нас договор такой, — аль-Мансур повернул голову к Джованни и посмотрел на него строгим взглядом, побуждая прислушаться к словам: — Я покупаю у Мигеля Мануэля свидетельство о твоём искусстве лекаря в обмен на то, что увожу тебя подальше от христианского мира. И тут нам не в чем друг перед другом клясться — обмана не будет. Однако, чтобы наша сделка состоялась, ты должен проявить покорность и послушание. Вот в этом ты и поклянешься. — А еще будешь хранить молчание об условиях договора, — добавил от себя Мигель Мануэль и довольно откинулся на подушки, желчно улыбнувшись Джованни в лицо. Флорентиец задрал голову вверх, стараясь обратиться к Небесам за ответом. Но над ним лишь ветер перебирал плотный тканный полог навеса, представляя его бурным морем, несущим гибель всему живому в безжалостных штормах. Не сдерживаемые горячие слёзы полились потоком из глаз Джованни, и он ощутил соль на своих губах. Пальцами, смоченными в печали, отчаянии и тоске, он вновь прикоснулся к лезвию копья.

***

«Скажи, о Любящий!», — спрашивал Возлюбленный, — если я удвою свои страдания, то будешь ли ты таким же покорным?». «Да, — отвечал Любящий, — но этим ты и удвоишь мою любовь к тебе».

***

[1] Раймонд Лулль «Книга Любящего и Возлюбленного». [2] копье Лонгина — одна из святынь христианского мира. По легенде римский воин по имени Лонгин проткнул бок распятого Иисуса Христа, желая проверить, мёртв ли он. Из раны потекла кровь и вода. Упоминается только в Евангелие от Иоанна 19:34. Всегда являлось спорным местом, поскольку, как утверждали последователи Петра Иоанна Оливи, истечение крови означало, что Иисус не умер на кресте, а был добит Лонгином. До современности дошли четыре таких копья неустановленной подлинности. Я не собираюсь вдаваться в мистицизм, поскольку всякие мощи святых, обломки креста, гвозди были в те времена предметом бойкой торговли. Люди слишком верили в магию святости. Как сказал Вильгельм Баскервильский, если собрать все щепки от креста, разбросанные по миру, то сложится впечатление, что Господа нашего терзали на целом заборе.