Minority (Ученик палача-4)

Джованни опять запнулся: уж слишком много тайн его окружает! И достойна ли заключённая сделка открытия одной из них? Или лучше вычеркнуть из памяти всё, что было в прошлом, и не тянуть за собой весь этот груз? Ладонь мавра легла на его ладонь, прижатую к животу. Аль-Мансур закинул на него своё колено, потерся пяткой о нижнюю часть голени, вызывая и ощущение щекотки, и чувство вторжения в нечто слишком личное. Соблазн говорить откровенно был слишком велик. Ведь удалось же когда-то это сделать де Мезьеру! Обстоятельства сейчас были чем-то похожи, вот только мавр не казался столь опасным, как слуга короля в те годы. «Дурак! Расчувствовался!» — монотонно твердил разум, стреляя еле ощутимыми и болезненными волнами в виски. «Тебе не удастся оторвать от себя прежнюю жизнь, смерть твоего брата еще припомнится на Страшном Суде, — отвечала душа. — Ты сможешь простить Алонсо Понче? Отдашь суд над ним в руки Господа или станешь сам его карающей дланью?» Нет, отказаться от созерцания мучительных пыток, которым он подвергал арагонца в своих грёзах, Джованни не мог. И пусть Ялла с Бафометом станут единственными богами, что будут его окружать, соблазняя душу, он не сможет отступиться от своего замысла. «А что потом? — допытывался разум. — Что станется с тобой потом, когда глаза врага подёрнутся дымкой, узкий зрачок расползётся чернильным пятном по светлой радужке, тихий последний выдох вырвется из груди, а тело обмякнет, как сдувшийся кузнечный мех?» «Я умру, — с грустной решимостью ответила душа. — Не буду чувствовать ни боли, ни стыда, ни страха». — Чтобы найти убийц, — продолжил свой рассказ Джованни, — Михаэлису пришлось вступить в орден Калатрава. Стать одним из них. Когда же имена стали доподлинно известны, то каждый получил свою мучительную смерть, заплатив за грехи. И не осталось в сердце Михаэлиса раскаяния за содеянное. С тех пор он мог пытать и исполнять наказания по приговору судей, без сомнения и сочувствия. Он стал палачом. Тело аль-Мансура отвечало на потаённые мысли мавра: поначалу расслабленное, теперь напряглось, обратившись в слух. Джованни повернул голову, прочитав в глазах аль-Мансура призыв продолжать: — Меня он тоже пытал по приказу инквизитора. Шрамы остались ещё кое-где на моём теле. Но он же и спас мне жизнь. И то, что мы с тобой говорим на одном языке — его заслуга. Все мои знания и умения — от него. Тело, что привлекает тебя — его творение. И я бы уже давно сгинул в сточной канаве, если бы не прошел все эти испытания. — Он сделал из тебя совершенное орудие, — откликнулся аль-Мансур, — я так понимаю. И последний шаг, что тебе осталось сделать — убить своего врага. И его врага, так? — Ты прав, Алонсо Хуан Понче мстит ему за своего отца, за тех убитых рыцарей, за предательство устава ордена, он был бы по-своему прав, сойдись они в открытой схватке, но нет… — Джованни вспомнил их первую встречу в Реймсе, — Понче не нужен бой. Ему тоже нужны чужие страдания. Ощущение власти над причиняемой болью. Он такой же палач. И я хочу того же… Мавр усмехнулся, огладил свою короткую бороду, не отрывая довольного взгляда от флорентийца. Однако тот не мог проникнуть в его мысли. — Я узнаю, — наконец произнёс аль-Мансур, — разыщем этого Понче. «Повяжем тебя кровью», — из глубины тёмных болот вырвалась мысль, и будто жидким грязевым фонтанчиком застыла на миг, облекаясь в человеческую форму, а потом вновь нырнула в пропасть.

***

В просторном, идеально круглом внутреннем дворе замка де Бельвер было столько народа, что не протолкнуться. Ранним утром после празднования Пасхи, казалось, все жители города собрались здесь, откликнувшись на приглашение посетить свежепостроенный королевский замок. Широким потоком люди ехали на лошадях или поднимались пешком в праздничных одеждах по дороге, опоясывающей невысокий холм, через узкий вход вступали на каменную площадку, устроенную наверху первого ряда мощных стен, затем по мосту, переброшенному через глубокий ров, попадали в самое сердце. Нижний уровень аркады представлял собой единый ряд полукруглых арок, раза в два превышающих человеческий рост. Балкон второго этажа, украшенный длинными полотнищами знамён, развешенных по стенам, венчали еще более высокие колонны, сплетаясь между собой узорами по типу трилистника. Все ожидали выхода болезненного короля Санчо, графа Руссильона и сеньора Монпелье с супругой, которые и устроили столь торжественный праздник, ради примирения с жителями столицы, требовавшими для себя всё больше привилегий и независимости. В самой же Медине остались в основном заезжие торговцы, рабы и прочий «низший» люд, которым не было дела до господского праздника. Вина многие из них не пили, а остатки от королевской трапезы обещали раздать вечером на площади перед собором, намекая тем самым, что нищим и оборванцам вход на гору запрещен. Алонсо Хуан Понче стоял в толпе придворных в окружении других рыцарей, нервно поглядывая на балкон, где должен был появиться король. Последние полгода его жизнь проходила между Руссильоном, Таррагоной и Майоркой, где он набирал сторонников в новый орден Монтесы из числа бывших тамплиеров, прятавшихся там по монастырям под защитой короля Санчо. Не все из них хотели покидать насиженные места и доверяли словам арагонца. Особенно когда в сторону острова хлынула новая волна беглецов — из францисканцев-спиритуалов, спасающихся от преследования церковных властей. Они смущали умы рассказами о несправедливости, называли римского папу Антихристом и ожидали конца времён. Пресытившись ожиданием, Алонсо с равнодушием опустил взгляд и принялся рассматривать людей, расхаживающих перед ним. Их от придворной знати отделял ковёр, расстеленный на обмостке двора и чётко указывавший на линию, за которую не следовало заступать. В один момент толпа чуть поредела, и арагонец внезапно увидел перед собой Джованни Мональдески, и Алонсо показалось, что его тело чудесным образом перенеслось в Реймс. Тогда флорентиец также возник перед ним из ниоткуда, в богато вышитой синей тунике с широким поясом, золотые ниспадающие на плечи волосы были покрыты беретом с воткнутым в блестящую брошь пером, а ярко-голубые глаза обращены прямо, с суровостью прожигая и стремясь испепелить на месте. Громкий удивлённый возглас Алонсо потонул в приветственном крике толпы, увидевшей короля. Людям не было никакого дела, что происходит вокруг них, и что двое из них замерли, сплетясь объятиями взглядов, полных ненависти друг к другу. Алонсо сорвался с места, надеясь добраться до флорентийца, но тот быстро отпрянул назад, скрываясь в толпе. — Энрико, Руй, за мной! — арагонец быстро отдал команду своим людям и принялся, лихорадочно работая руками, пробираться сквозь застывших людей, направивших сейчас свои помыслы только на короля. Он отталкивал и отпихивал их от себя, стремясь не потерять из виду синий берет флорентийца. Когда они подбежали к подвесному мосту, то Джованни уже успел вскочить на лошадь и гарцевал перед ними, выманивая за собой. Улыбался, дразня. Заставлял кровь Алонсо еще сильнее кипеть, а глаза слепнуть от желания добраться до флорентийца и покончить с ним навсегда. Понче и двое его рыцарей быстро добежали до своих лошадей, привязанных среди других к железным кольцам рядом с нижними воротами, и устремились вслед за Джованни, уже спускавшимся с холма в сторону города. Миновав толстые стены рядом с бывшим дворцом-крепостью мавританских королей, они чуть не упустили его из виду, потом оказались совсем рядом, но флорентиец быстро спрыгнул с лошади, оставив её на произвол судьбы и перегородив и так слишком узкую улицу. Смешался с толпой торговцев и их покупателей самого большого рынка Медины. Джованни стремительно зашел в лавку торговца коврами, предварительно убедившись, что Алонсо со своими товарищами движется в правильном направлении. Внутри были только её хозяин — человек в белой чалме и длинном сером халате — и мальчик, тот самый, что заботился о нём на корабле аль-Мансура. — Аллах — велик! — Джованни бросил хозяину условную фразу, по которой его должны были узнать. — Добро пожаловать, господин, — торговец придержал полу занавеси, открывающей проход в заднее помещение. Там его уже ждал аль-Мансур. Джованни быстро лёг на пол, позволяя закатать себя в дорогой ковёр. — Дышать можешь? — услышал он заботливый голос мавра. — Да! — откликнулся флорентиец, пытаясь успокоить бешеное биение своего сердца, разгоряченного погоней. Теперь для него начинались долгие часы ожидания и почти полная утрата чувствительности тела, скованного плотной тканью ковра. Потеряв след Джованни, Алонсо крутанулся на месте. Он стоял посередине прохода, стиснутого рядами торговых столов, на которые сверху были набросаны толстые мотки тканей, лежала медная утварь, громоздились мешки со специями, клетки с птицей, сверху свисали цветные полотнища, прикрывавшие от полуденного зноя, и тесный медленный поток людей двигался, постоянно толкая и задевая. — Где он? — закричал рыцарь, больше обращаясь к своим товарищам. Те поняли его приказ по-своему, двинулись вперёд, попутно сбивая и переворачивая всё, что попадалось на их пути. Торговцы раскричались и бросились к ним, уговаривая остановиться на разных языках. — Плачу золотой тому, кто скажет, куда отправился мужчина со светлыми волосами в синей одежде! — Алонсо даже достал из кошеля монету и покрутил ею перед глазами у всех присутствующих. Однако торговцы были больше заняты разгромом и бесчинством, творимым рыцарями. — Господин, я знаю, — какой-то оборванный мавританский мальчишка с серой тканью, обмотанной вокруг головы, тронул арагонца за рукав, заставляя брезгливо отдёрнуть руку. — Я отведу, но сначала — гони монету! — Только попробуй меня обмануть! — грозно прикрикнул на него Алонсо, вцепляясь тому в плечо, не удивившись, как этот попрошайка ловко поймал на лету золотой. — Вот сюда, — он подвёл его к лавке торговца коврами. Алонсо огляделся и предусмотрительно достал из ножен свой меч. Произошедшее с ним дальше арагонец так и не смог понять: вступив из яркого света в чернильную тьму, он почувствовал, что задыхается. Меч со стуком упал на жесткую циновку, а Алонсо попытался ухватиться за тонкий шнур, что почти перерезал горло. В глазах потемнело, наполнив пространство мелкими яркими вспышками, дыхание прервалось, и он мягко опустился вниз, позволяя заполнить кляпом раскрытый в судорожном вздохе рот. Кисти рук и лодыжки оказались плотно стянутыми жесткими ремнями, тело несколько раз перевернули, закатывая во что-то плотное, жаркое, непроницаемое, позволяя лишь делать краткие судорожные вздохи. В лавке торговца тканями вновь установилась тишина. Лишь перед входом, на узкий возок, темнокожий покупатель в простой одежде, явно чей-то раб, с помощью мальчишки загрузил пять новоприобретённых ковров. Хозяин ему долго кланялся, подсчитывая барыши в расшитом серебряными нитями кошеле, и желал хозяину долголетия и всех благ. Когда же обеспокоенные пропажей своего сеньора Энрико и Руй привели с собой городских стражников, рынок был обшарен вдоль и поперёк, но никто ничего не видел. Все только указывали на обоих рыцарей, как на главных зачинщиков беспорядка. Тощая лошадка медленно катила возок, всё удаляясь от городских стен, мимо густых холмов, заросших лесом и виноградниками. Иногда мальчик вставлял длинную трубочку внутрь свёрнутых и перевязанных верёвками ковров, давая напиться воды тем, кто сейчас оказался внутри них пленниками — вольному и невольному. Ближе к концу дня повозка въехала в обширные оливковые рощи, принадлежащие Якубу, и сначала остановилась у ворот маленькой фермы смотрителя. Аль-Мансур протянул записку от хозяина земель, что тот посылает некий груз, который должен быть размещен в хозяйственном сарае, где хранили рабочие инструменты для рыхления земли, подрезания ветвей и прочего, что было необходимо для ухода за деревьями. — Остановитесь на ночлег? — спросил смотритель. — Нет, — устало отозвался аль-Мансур, — заночуем там, еда у нас есть. Не хочу вас стеснять своим присутствием. Они доехали до края рощи, где стояло несколько сараев, сделанных их плетёных прутьев, промазанных глиной. Мавр отпер один из них и завёл лошадь, уместив её вместе с возком. Потом быстро разрезал верёвки на одном из ковров и высвободил Джованни, мокрого от пота, постанывающего от боли в затёкшем теле, но очень довольного тем, что их хитроумный план сработал. Флорентиец потянулся и еще плохо слушающимися руками обнял мавра за шею, торжественно прошептал: — На рассвете наш договор вступит в полную силу!