Minority (Ученик палача-4)

Внутри аль-Мансура странным образом соседствовали две природы, как две части души. Одна — разумная, расчетливая, холодно мыслящая и отстранённая, а другая — страстная, внимательная, заботливая. И пусть внешне на словах мавр являл себя требовательным хозяином, то лишь прикоснувшись к трепетно-напряженному телу Джованни, ожидающему грубого вторжения и чувственно подавленного нарушением их договора, он внезапно начал с мягкой ласки, разминая уставшие, сведённые тяжелой ношей мышцы плеч и шеи. Пальцы аль-Мансура неторопливо двигались, прихватывая и отпуская, прищипывая кожу и разглаживая. Кожа начинала гореть внутренним огнём, и на смену пальцам к ней прикасались губы. Мавр вёл себя как нежный любовник, заставляя Джованни раскрыться и самому пожелать подготовить и выточить тот инструмент, что принесет обоюдное удовольствие, как только окажется внутри устремлённых к нему навстречу теснин. «Другой» аль-Мансур доставил сердцу Джованни немало радости, прежде чем сознание его растворилось в сладкой пучине страсти. Мавр стремился выполнять их уговор, был влюблён и считал своим любовником, принесение удовольствия которому оставалось главной целью, стирая установленные границы: хозяин-раб, хозяин-вещь. Однако они проявились сразу же, как закончилась любовная игра, и аль-Мансур, вначале заставивший зайти искупаться в полное слепой темноты море, в котором можно было двигаться лишь на ощупь, вывел обратно на берег. В объятиях стихии они были равны, невидимо улыбались друг другу, целовались, наслаждаясь моментом здесь и сейчас. Но стоило лишь приблизиться к затухающему костру, как объятия мавра затвердели и разжались. Он протянул Джованни кусок ткани, приказав обтереть сначала его, а потом позаботиться о своём теле, надел камизу и завернулся в плащ, укладываясь рядом с мирно посапывающем во сне Али. Джованни прикорнул за спиной своего хозяина на оставшимся свободным краю циновки и быстро уснул. С первыми лучами восхода корабль аль-Мансура уже стоял в условленном месте. Джованни и Али быстро собрали и сложили вещи, и управились с этим раньше, чем подплыла лодка, чтобы их забрать. На корабле мавра было по три весла с каждой стороны борта и одно большое рулевое со стороны кормы. Скорость судну придавало умелое обращение с парусами на двух мачтах. Всего в команде было тридцать человек, но словоохотливый Али объяснил, что иногда они берут больше, нанимая людей в портах, или сажают на вёсла в уплату за услугу: отвезти в другой город. Сейчас трюм был заполнен специями и дорогим сукном, которые предназначались для продажи, но перегрузят их не в Марселе, а в тихой гавани, чтобы избежать пошлин и выдать товар за генуэзский. Новые хозяева уже с полным правом доставят груз в Марсель. Таким образом аль-Мансур оказывал посреднические услуги между востоком и западом, исполненными взаимной вражды. И он не боялся плавать в зимние месяцы, когда море читалось слишком бурным и грозило опасностью смертоносных штормов. Мавр запретил Джованни прикасаться к вёслам, чтобы «не испортить нежность рук», но приказал учиться следить за парусами, работать иглой, если появлялся разрыв, и крепко связывать верёвки. А ещё — держаться Али, который знает корабль как свои пять пальцев. Спали они вместе со всеми на палубе, а во время молитв Джованни тихо сидел в стороне и тоже молился, но по-своему. Через три дня показался берег, и генуэзский корабль встал вровень с судном аль-Мансура. По бортам были закреплены мостки, и трюм был полностью очищен, за что генуэзец расплатился с мавром, передав тому большой кошель с золотом. Однако от Джованни не укрылось и иное: помощник генуэзского капитана протянул мавру сумку, в которой обычно гонцы развозили письма, и она была не пустой. Аль-Мансур направил свой корабль вслед за купцами, и к вечеру они уже встали рядом с пристанью Марселя. Джованни по приказу своего хозяина переоделся в светское платье, в котором заманивал в ловушку Понче в королевском замке Бельвер, сменив мавританскую одежду, которую теперь носил, как и другие моряки. Бродить по тёмным улицам Марселя одному было опасно, поэтому аль-Мансур отрядил двоих провожатых из команды и Али в сопровождение. Как же было приятно вновь ступить на твёрдую землю и прочувствовать знакомую атмосферу города, наполненную дымными запахами жареного мяса в харчевнях, холодного пенистого пива, пролитого на камни улиц, прелых миазмов рыбного рынка, и услышать знакомую речь, льющуюся из-за прикрытых ставнями окон домов! «Только бы Антуан был в городе! — спохватился Джованни. — И никуда не ушел с паломниками». Звуки кифары развеяли всё его сомнения: знаменитый Антуан Марсельский сидел на каменных ступенях фонтана на площади прямо перед домом Фины Донати и выводил грустные мелодии. — Ну что, выгнала тебя Фина? Любовничка посметливее нашла? — придав своему голосу злорадства, проговорил ему Джованни прямо в ухо, тихо подкравшись сзади. Кифара жалобно всхлипнула, выпадая из рук. Антуан схватил флорентийца за плечи, не в силах вымолвить ни слова: — Живой! — наконец выплеснул он из себя слова вместе с перехваченным спазмом дыханием. — Благодаря тебе! Ты же позвал аль-Мансура на помощь, — Джованни дал себя обмять и огладить кифареду, чтобы убедить окончательно, что перед ним стоит не бесплотный призрак. — Не хочу пока показываться Фине. Пойдём в трактир. — А если Фина меня хватится? — начал сомневаться Антуан. — Скажешь ей, что я тебя украл! Я ненадолго, но нам с тобой нужно поговорить о кое-чём важном. А к Фине я загляну завтра утром. — Завтра у нас важное событие в городе [1], — Антуан укутал свой инструмент в мягкую ткань и положил в заплечный мешок. — Sermonem generalem и сожжение еретиков на старом кладбище. Помнишь, ты мне про спиритуалов рассказывал? Джованни резко остановился. Дело спиритуалов казалось ему событием какой-то далёкой жизни: а ведь прошло всего полгода, как он трудился в авиньонской канцелярии над списком обвиняемых, пытаясь спасти Стефано. — Вот, — кифаред взял его под руку и сам потащил в сторону ближайшей харчевни, — теперь их осудят окончательно, а четверых не раскаявшихся еретиков казнят. Двое сопровождавших моряков аль-Мансура остались сторожить снаружи дверей. С друзьями увязался только Али, с любопытством таращивший свои огромные чёрные глаза с длинными ресницами по сторонам и прилагающий все усилия, чтобы держать руки на поясе. Мавр заведомо его упредил: за воровство здесь руки не рубят, а сразу затягивают на шее петлю, и если мальчик ослушается и притащит с собой хоть один нечестный денье, то мавр сам её затянет. Брат Доминик искал Джованни, прислав в Марсель монаха. Служитель веры побоялся зайти в дом к Фине, и их краткий разговор с Антуаном проходил на площади. Кифаред всё честно рассказал. Больше из Авиньона никого не присылали. — Нужно, чтобы ты поехал в Авиньон к брату Доминику и забрал мои вещи, — попросил Джованни, уже порозовевший от пива, — я передам для него письмо, тайно, — он осторожно вложил в руку Антуана свиток с записями Якуба, — пусть брат прочитает, а там решит сам. Я не могу ничего сказать или объяснить, потому что связал себя клятвой. Но я теперь несвободный человек. Письмо исчезло в поясе Антуана, будто его и не было, а сам кифаред, не скрывая удивления, подался вперёд: — Это как? Джованни рассказал ему про корабль, смерть Стефано, кораблекрушение и чудесное спасение аль-Мансуром: — Я поклялся быть его слугой. И только поэтому я сейчас спокойно сижу рядом с тобой в этом чудесном месте, а не стою на невольничьем рынке где-то в сарацинской земле. Понимаешь? — Тебе нужна помощь? Можно же просто позвать городскую стражу! — Нет! — Джованни покачал головой и нахмурился. — Мои дела пока идут в полном порядке. Аль-Мансур не желает мне зла. — А как же Михаэлис? Ты оставил его? Любовь прошла? — Не прошла, — ответил Джованни сквозь сжатые зубы, и его кулаки невольно сжались. — Но наши пути всё больше расходятся. Я не знаю, что Господь приуготовил мне в будущем, но я могу никогда не встретиться даже с тобой, если сейчас начну бунтовать или нарушу свою клятву. Ты понимаешь меня? Антуан задумчиво кивнул: — Ты хочешь пройти по тонкому мосту, чтобы тебя никто не убил ни за нарушение клятв, ни за неверность, ни за то, что ты бросил своего церковника. Так? — Ты прав. На это понадобится время. Может быть и целая жизнь. Но шлюхи живучи, ты же знаешь! — Джованни заставил себя улыбнуться. — Завтра встретимся во время казни, хочу послушать приговор. Я передам тебе деньги на поездку в Авиньон и записку брату Доминику. Забери мои вещи. Все. Там в сундуке письма от Михаэлиса, надеюсь, что никто до них не добрался — они хорошо спрятаны. Мне же нужно вернуться на корабль. Допив до конца свои кружки, друзья распрощались, условившись о месте следующей встречи. Наутро торговый город уже бурлил в предвкушении великого зрелища. К утру узкие ворота еле справлялись с наплывом горожан, устремившихся в сторону кладбища блаженной Марии из Экса, а там они встречались с не менее большой толпой прибывших жителей окрестных селений, монахов и путников в простой одежде. Знатные сеньоры тоже не обошли вниманием предстоящее празднество, а оно и было таковым — после Пасхи минуло ровно семь дней [2]. Колокола звонили беспрестанно, перекликаясь со своими собратьями в маленьких приходах по всей земле Прованса. Именно сегодня Священный Престол намеревался завершить борьбу, не прекращающуюся уже более пятидесяти лет и направленную на подчинение всех неспокойных движений среди монашествующей братии и так называемого «третьего ордена святого Франциска» среди мирян. И весь Божий мир, казалось, откликался на это воззвание: яркое тёплое солнце скользило по высокой голубизне небосвода. Зеленые холмы были усеяны цветами, на них пасся тучнеющий после долгой зимы скот, приуготовляя себя к рождению телят и ягнят. На возделанных полях поднимались свежие ростки будущих пшеничных колосьев. Птицы вили гнёзда в садах, а на деревьях появились первые завязи щедрых плодов. Помост, где собирались зачитать приговор, был украшен цветными полотнищами, стоящие внизу монахи держали кресты и молились. Возвышаясь над людьми, в праздничных одеждах сидели судьи, подписавшие приговор — каноники и уважаемые сеньоры, министр францисканцев-миноритов в Провансе Стефанус Альберти, епископ Марселя Раймунд и главный обвинитель — Михаил Монах, инквизитор heretice pravitatis Арля, Экса, Амбрёна и Виенны. Джованни, опираясь на руку Антуана Марсельского, стоял достаточно далеко, чтобы разглядеть чётко черты лица инквизитора, которому всю прошлую осень готовил свои отчёты, но главное, что беспокоило его больше — имена. Кто именно из этого длинного списка сегодня окажется у позорного столба? Брат Михаил начал с наиболее «лёгкого» приговора, оказавшегося по своей сути наиболее тяжелым испытанием. Брат Бернард Аспа, профессор юриспруденции, был приговорён к пожизненному заточению и ношению на одежде двух крестов желтого цвета, поперёк груди и на спине. И в случае, если он сбежит из тюрьмы или откажется от крестов, то брат передаётся светским властям для последующей казни путём сожжения на костре. Далее, Иоанн Барави из Тулузы, Деодат Михаэлис, Гийом Сантонис и Понций Роша, дьякон из Нарбонны, осуждались за то, что утверждали: «святейший отец и господин, господин Иоанн, милостью Божьей, Папа XXII не имел и не имеет права и власти создавать некие декларации, сочинения и спорные предписания, в форме приказания или декреталия этого римского понтифика, почитаемого советом святой коллегии кардиналов, и спешно, без тщательного обсуждения, издавать под одобрением Господа и объявлять блаженному Франциску, провозглашая мир в ордене, утешением и верностью, чем начинается Quorundam». Перечисление длинного списка из имён, кому приговор «зачитывался в присутствии», Джованни уже плохо осознавал: епископы, аббаты, прелаты, приоры, монахи, воины, судьи, нотарии — все они решили, что маленький и не утративший мужества до последнего часа Понций Роша виновен и его нужно умертвить. Седмицу назад Джованни и сам вынес свой смертный приговор Алонсо Понче, но разве можно сравнить злодеяния арагонца с убеждённостью в своей правоте Понция, который никому и никогда не чинил обид? Разве тяжесть проступка Понция перед лицом Господа равна преступлениям Понче? Даже Джованни, палач арагонца, дал тому возможность восстать в теле и раскаяться на Страшном Суде, а четырём спиритуалам марсельские палачи такой милости не оказывают, почему? Как мог величайший страдалец Иисус Христос позволить служителям своим творить беззакония именем Его? Он — не мог! А значит, прав был брат Май и другие, кто говорил и говорит, что Римская церковь уже давно не принадлежит Ему, а действует по воле Антихриста, преследуя честных людей. Вера в справедливость, великодушие, праведность праведников оказалась окончательно сломленной. Джованни заплакал. Ощутимый толчок в бок от Антуана вернул флорентийцу разум. — Осуждённых везут! Рядом с нами проедут. Так чего мне на словах брату Доминику передать? «Брату Доминику? — Джованни принялся озираться по сторонам, надеясь ухватить взглядом хотя бы часть повозки. — А он же меня предупреждал! Точно! Только я опять прослушал: костры опять разгорятся, и Великого понтифика назовут Антихристом!» Антуан подхватил его за пояс и крепко к себе прижал. Толпа уплотнялась. Стражники пиками прокладывали себе путь, оттесняя людей и освобождая путь повозке. Толстая длинная палка, которую держал охранник, упёрлась Джованни в живот. Повозка медленно двигалась, проплывая сквозь людей. Осуждённые — измождённые длительным заключением и ежедневными страданиями, одетые в длинные камизы из грубого сукна, сидели, скованные общей цепью, и молились. «Посмотри же на меня! Пожалуйста!» — взмолился Джованни. Будто услышав его немой крик, Понций Роша поднял голову, встретился глазами с флорентийцем, узнал и заметил, что они полны слёз и милосердия. Широкая прощальная улыбка скользнула по его губам. На мгновение, превратившееся в вечность, их души застыли в тёплом утешительном поцелуе. Еще краткий миг и повозка исчезла из виду, люди двинулись, поспешно продолжая идти за ней. — Они святые! Они мученики! — раздался чей-то мужской голос и затянул Salve Regina. Кто-то перекрестился, кто-то встал на колени, многие подхватили слова молитвы и запели. Джованни обернулся к Антуану и уткнулся тому в плечо, больше не в силах сдержать рыданий. — Ну, полно тебе! — кифаред утешал, как умел. — Ты же сам участвовал в подготовке этого осуждения. Сам понтифик принял такое решение, а те, кто не раскаялся, не выбрал спасение души, сами виноваты. Это их выбор! — А если Папа ошибся? — прошептал Джованни и испугался того, что сказал. — Ты мне ересью голову не морочь! — сурово осадил его Антуан. — Я таких, ох, скольких наслушался! Или Змей тебя тогда всё же смутил? Он может! И если взойдёт на костёр, то по стойкому убеждению, а не по дурости, как ты! Идём досмотрим. Всех четверых спиритуалов поставили на колени, на брёвна, приковали к центральному столбу и обложили вязанками хвороста. Их окружили священники с крестами в руках, призывая к покаянию, но, получив от каждого отрицательный ответ, отошли на безопасное расстояние, пропуская вперёд стражников с зажженными факелами. Осуждённые молились, было видно, как их губы двигались, даже сквозь языки пламени. Они были ещё живы, но уже не могли кричать, когда огонь добрался до их бород и волос, быстро уничтожив то, что до этого мыслило, питалось, мечтало и любило. «Они — святые мученики!» — проносилось в умах многих из собравшихся людей. — Тела святых не горят! — громко объявил епископ Раймунд и призвал всех к общей молитве.

***

[1] 7 мая 1318 г. [2] Антипасха или Красная горка

***

От автора: наконец-то я их сжег и довершил то, о чём замыслил написать ещё в начале осени прошлого года. Теперь прерываюсь на обдумывание дальнейшей интриги своего повествования («Жду продолжения» меня очень на это дело стимулируют), а пока — возвращаюсь к «Королю-монаху».