Minority (Ученик палача-4)

Джованни придирчиво изучал свой живот, на котором явственно выделялся рельеф накачанных мышц, гладил, проверяя на гладкость и упругость. Потом его руки скользнули вверх по рёбрам, обтянутым загорелой кожей, провели по шелку светлых волос на груди, выгоревших и почти неразличимых, прикоснулись к соскам, оживляя в них чувствительность к ласкам: — Что во мне не так, Фина? — он обернулся вглубь комнаты. Мадам, медленно ступая, вышла из полутьмы на залитый солнцем балкон и остановилась рядом, прильнув к плечу подбородком. Яркий свет очертил её увядшую кожу, которую уже тяжело было скрыть белилами, проявил сеточки глубоких морщин вокруг рта и на шее. Щеки и лоб женщины еще оставались ровными, но стоило Фине поднять глаза и встретиться с Джованни взглядом, и там проявились складки стареющей кожи: — Что тебя беспокоит, мой мальчик?

***

После казни спиритуалов, когда их тела, еще охваченные огнём, перестали дёргаться в путах, горожане, удовлетворённые зрелищем, медленно двинулись обратно в город. Джованни и Антуан дошли до дома Фины Донати. Кифаред вывел из ворот уже осёдланного коня и отправился в Авиньон. Флорентиец вздохнул, поёживаясь будто от ледяного ветра, и проводил глазами спину своего друга. Потом поднял глаза наверх и заметил в окне Фину, пытающуюся спрятаться за занавеской. Мадам была в большом долгу перед ним. Решение пришло в голову достаточно быстро: в заведении Фины всегда была горячая вода для купания, её девицы стирали бельё, а постели в комнате гостиницы, примыкавшей к борделю и принадлежавшей мадам Донати, были мягкими, не то что доски на палубе корабля. Аль-Мансура не пришлось упрашивать: Джованни объяснил, что не привык к такому грубому обращению с собственным телом, и жизнь на корабле только его портит, а у Фины остался к нему долг, который невозможно стрясти звонкой монетой, но можно получить иным способом. Более того, «хозяин» в любой момент может посетить своего «раба», как только пожелает, и эта встреча останется в тайне. — Я запрещаю тебе работать на Фину и встречаться с другими мужчинами или женщинами, — напутствовал мавр, соглашаясь. — Клянусь, что не нарушу ваш приказ, хозяин! — с достоинством ответил Джованни и, кипя от еле скрываемой радости, бросился разыскивать свою сумку с книгами и одеждой. Свои условия Фине Джованни выставил прямо с порога: мадам полностью получила оплату за последний визит, когда его с Антуаном заманили в ловушку, поэтому до возвращения кифареда из Авиньона будет кормить, поить, мыть и всячески ублажать флорентийца. И это будет честным исполнением их дружеских отношений. Фина с улыбкой согласилась на всё, перемежая свои извинения обращениями «мой бедный мальчик» и «прости старую глупую женщину». Когда же Джованни достаточно размяк при виде всех унижений, что показала перед ним мадам, Фина приступила к жалобам на то, что «осталась совсем одна», «кифаред наш сладкоголосый уехал» и «не откажи в помощи». Ночным клиентам кто-то должен был открывать дверь и приглядывать за гостиницей. — Нино, ну, ты же прекрасно знаешь, как это делать! — мадам перешла на их родной италийский. — Вся твоя семья занимается этим во Флоренции. Ты всегда был добр ко мне. Разве я в чём-то тебя обделяла? Обижала? — Аль-Мансур запретил мне на тебя работать, — твёрдо произнёс Джованни, но мадам гладила его и обнимала, заливая слезами грудь. — Да разве же это работа? — вопрошала Фина. — Работа — у моих девочек, а это — дружеская помощь старой немощной женщине. — Хорошо, хорошо, — нехотя согласился Джованни, — только перед мавром будешь объясняться сама: что такое работа, а что такое помощь. А он, кроме своего мавританского, ничего не понимает! Фина удивлённо поджала губы, выдержала паузу, а потом поцеловала Джованни в щеку: — О твоём мавре мы обязательно потом поговорим! Джованни была выделена лучшая комната, просторная и с балконом, выходящим во внутренний двор. Служанки Фины утащили стирать всю его одежду, а потом отмыли в лохани, обрили щеки и уложили волосы так, будто готовили к приёму клиентов. Переполненный пережитыми волнениями за этот день, Джованни проспал глубоким сном до наступления ночи, открыл дверь двенадцати клиентам, а потом проводил их обратно, и с первыми отблесками зари опять вернулся в свежую постель.

***

Мадам разбудила его днём и сама принесла завтрак в кровать, одаривая нежнейшими улыбками: — Давай поговорим о тебе! — предложила она, проводив глазами последний кусочек свежей булки с маслом, который Джованни запихнул в рот. Невинный вопрос заставил пережить бурю эмоций, пронёсшихся в голове флорентийца и до сих пор не имевших ответа. Фина слыла умной женщиной, может быть, она смогла бы что-то подсказать? — Всё не так! — продолжил Джованни. — Посмотри на меня. Разве я похож на тех молодых мальчиков, что тревожат похотливый взгляд этих любителей засунуть свой член в анус, а не в вагину, с толстыми кошельками? Что привлекает их ко мне? Что нужно аль-Мансуру? По словам матери, мне уже двадцать восемь Пасхалий. Я не мальчик, не юноша… Фина вгляделась в его лицо и ответила весьма откровенно: — Да, если бы я впервые увидела тебя, то сказала бы, что ты красив, но годы оставили уже свой след: когда ты хмуришься, то видны первые морщины, под глазами пролегли тени, и хотя тело твоё продолжает оставаться совершенным благодаря твоим заботам, ты плохо питаешься. Мышцы слишком твердые и жилистые, в них нет мягкости. Но разве в том твоя ценность, Джованни? — А в чём ценность шлюхи, Фина? В умении или опыте? — Вот глупый! — в сердцах воскликнула Фина, отпрянув, а потом опять прильнула к Джованни и обхватила ладонями его щёки. — Шлюхой ты был много лет назад, когда впервые попал в Марсель, в этот дом. Здесь ты учился, оттачивая до совершенства мастерство. Я учила тебя многому, но ты, видно, позабыл часть моей науки! Это ремесло, умение, то, что ты продаёшь другим за деньги. Но именно им ты можешь распоряжаться и как деньгами. Вспомни тех, с кем ты встречался в последние годы! Разве ты брал с них монеты? — Нет, — неуверенно ответил Джованни, стараясь распознать, к чему клонит мадам. — Но ты им платил своим телом. За что? Какие умения ты получил от палача из Агда? Перечисли! Джованни задумался, возвращаясь тёплыми воспоминаниями к поросшему миндалём низкому берегу, зелёным холмам и серым каменным стенам города, ставшего ему почти родным. Ему привиделся стол, заполненный разными вещицами, каждая из которых имела свой смысл. — Я научился читать, писать, постиг науку врачевания, мавританский язык, игру в шахматы, овладел умением обращаться с мечом, ножом, получил новое тело, которое приводит всех в восхищение. — Правильно! — подхватила Фина. — А с церковником из Авиньона? — Работу нотарием, умение переписывать и составлять документы, шахматы, латынь, — Флорентиец продолжал перечислять уже быстрее. — А еще — право и богословие! — Замечательно! — Фина отпустила его щеки и положила руки ему на бедра, прижимаясь телом. — А с этим королевским советником? Де Мезьер его, кажется, звали. Перед внутренним взором Джованни предстал зимний Париж и Реймс. И здесь он запнулся. Ему очень мешали воспоминания о пространных рассуждениях Готье о лете, но потом он вспомнил прогулку на лодке по Сене. — Я знаю! Готье учил меня правильно одеваться, как вести себя за господским столом, как познать вкус утончённых блюд, как правильно вести беседу. И очень многое рассказывал о том, как ведутся государственные дела. — Ты понимаешь, сколько знаний и умений эти люди в тебя вложили? — воскликнула Фина. Перед Джованни будто разверзлась земля, и из этого темного провала на него хлынула мощная волна осознанного ощущения переполненности чем-то важным, сокровенным и слишком значимым. Он пошатнулся, но Фина его удержала. — Ты им за это платил. Не деньгами, а своим ремеслом, — продолжила она. — Мальчик мой, каждый из нас вложил в тебя свои знания и умения. А ты продолжаешь их отвергать в душе и заботишься лишь о теле. Нино, — она протянула руку и пощекотала Джованни за ухом, будто пыталась приласкать кота, но у флорентийца это действие вызвало схожие ощущения удовольствия в теле так, что захотелось замурчать: — Да, Фина? — А за что ты платишь аль-Мансуру? Он ведь получил тебя такого готовенького, чтобы использовать. Чем же он тебя так к себе приковал? Что обещал? — Я поклялся хранить это в тайне, Фина, — Джованни напрягся, задеревенел, не желая отвечать. — Ага, — не смутившись, продолжила мадам. — Значит, всё-таки существует нечто, что ты очень страстно желаешь, и аль-Мансур пообещал это дать. Джованни смежил веки, а потом открыл глаза, безмолвно подтверждая догадку Фины. — Хорошо, не буду выпытывать, — ее руки начали мягко поглаживать спину флорентийца. — Помнишь, что я тебе говорила? Добрые люди не клянутся, никогда! Особенно именем Господа. Это всё — ложь [1]. Мне как-то один торговец рассказывал, что у этих сарацинов и мавров клятва соблюдается только между единоверцами. И если один другого обманет, то потеряет свою честь. Однако обманывать христиан — можно, они им не собратья и в Аллаха не верят. Вот так. Узнал бы ты подробно! — У нас с аль-Мансуром ещё договор, помимо клятвы. Я принадлежу мавру, как раб. Наверно, Антуан тебе об этом уже успел рассказать, — мадам кивнула. Джованни проглотил слюну, чтобы смочить внезапно пересохшее горло. — Аль-Мансур меня спас, но потребовал за это слишком высокую плату. — Стронцо! [2] — процедила сквозь зубы мадам. — Да как он посмел! Да как ты на это согласился? — острый кулачок Фины ощутимо ударил Джованни в грудь. — Этот палач из Агда тебя тоже спасал, дважды! Разве он требовал за это плату? — Не требовал, — согласился Джованни, понимая, в какую ловушку сам себя загнал. И попытался оправдаться. — Но там, где я был, на Майорке, если бы я не принял этих условий, меня бы увезли насильно на другой край света и продали бы на невольничьем рынке, — он замолчал, всё больше мрачнея от открывшихся ему новых смыслов произошедшего. — А сейчас — просто убьют, если я нарушу договор. — Это дьявольское отродье ещё смеет тебе угрожать? — изумлённо воскликнула Фина. — Вот наглец! Ладно, Нино, — она немного остыла, что-то прикинув в своих мыслях. — Ты справишься! Я, может, чем-то тебе помогу. Нужно только… — она опять смолкла и задумалась. — Фина, я не понимаю, что ему от меня нужно! — взмолился Джованни. — Да, он в меня влюблён, но мог бы найти себе красивую шлюху и помоложе, которая бы сама подставляла зад и его трахала. — И его… — повторила мадам слова флорентийца, продолжая утопать в глубоких размышлениях, которые никоим образом не отражались на её лице, но полностью захватили Фину. Джованни с тревогой в сердце ожидал, когда она решится отомкнуть уста. — В тёмное дело решил тебя втянуть, — наконец произнесла Фина. — Он знает про твои умения и знания. Тело он твоё использует для собственного удовольствия, тут ты даже не волнуйся — бери, если даёт. Насколько я о нём слышала, он посредник: нужно найти убийц — найдёт, нужно перевезти товар или что-то особенное — разыщет и привезёт, нужно выкрасть — украдёт, нужно корабль остановить — остановит. Вот и ты кому-то понадобился для каких-то дел: красивый, христианин, говоришь складно, и за рыцаря, и за нотария, и за лекаря сойдёшь. — Опять интриги? — вздохнул Джованни. — Помнишь, чем кончилось моё общение с тамплиерами? Не верится мне что-то, аль-Мансур — мавр, темнокожий, как он успевает со всеми общаться? — А ты на на его внешность меньше внимания обращай, больше вслушивайся в смысл речей, — посоветовала Фина. — А на нашем с тобой языке он говорит прекрасно, как на родном!

***

[1] у меня уже говорилось, что Фина скрыто придерживалась еретическим верованиям. [2] «нехороший человек» на итальянском.

***

От автора: сел за руль, спокойно еду по своим делам, и тут они заговорили… вот так приходит вдохновение на проду.