Minority (Ученик палача-4)

От автора: давненько я не писал порно о сексе. Это было предупреждение.

***

— Свободу? — воскликнул Джованни. — Свободу? Ты же сам у меня её забрал! А теперь пользуешься своим положением. Ты внушил мне страх! Ты бросил меня в этот сумрачный лес! — Ты пожелал спастись и обрести счастье, и Аллах привёл меня к тебе, — рассудительно и спокойно ответил ему аль-Мансур. — Ты бросил меня в ледяные глубины Ада! — запальчиво продолжил Джованни и внезапно почувствовал головокружение: лицо аль-Мансура перед ним свернулось в спираль, а потом развернулось обратно, но по освещенной лампадой желтоватой стене за ним заискрились зеленовато-золотистые точки. Затем тьма сгустилась и прошелестела над головой сухими листьями, раскачивающимися на изломанных ветвях. От кожи мавра резко пахнуло восточными благовониями, влажным деревом, мидиями, налипающими на днище судна. Вокруг всё зашевелилось и зашуршало, и Джованни мог поклясться, что слышит, как трепещут крылья ночного бражника, бьющегося в узкую полоску света между ставнями, как ползет, перебирая лапками по неровностям штукатурки, паук, кто-то дышит за толщей стены, капает вода в прохудившемся котелке, лают собаки, вздрагивают ночные птицы. Он потряс головой, стараясь освободиться из плена видений. — Ты вспотел, тебе нехорошо? — участливо спросил аль-Мансур, и его тихий шепот громом отозвался в ушах. Джованни застонал, и на его лице отразилась мука. «Будто опять белладонну попробовал! Но не совсем…» Он жалобно и непонимающе посмотрел на мавра. Тот разогнул руки в локтях и медленно слез с неподвижного тела. В руках у аль-Мансура оказался небольшой мешок. Джованни и не заметил в темноте, что мавр притащил его с собой. В свете блеснул своими гранями маленький флакон, наполненный тёмной жидкостью. Флорентиец попытался оттолкнуть от себя видение мавра рукой, но не смог. Удивлённо уставился, рассматривая: пальцы показались прозрачными и двоились. Тело плохо слушалось, зато член стоял, будто в него кол вбили. — Всего одна капля, — ухмыльнулся ему в лицо аль-Мансур, вновь склоняясь и поднося флакон к губам, — и тебе станет легче. Даже не нужно глотать. Содержимое флакона было горьким на вкус. — Что это? — прошептал Джованни. Горечь пропитала язык, рот заполнился слюной. Пришлось сглотнуть, чтобы вновь раскрыть губы и словить ими воздух. — В рубашке — афродизиак и немного яда. Ты потеешь, а они впитываются в кожу. Зря ты не надел сверху халат, мне не пришлось бы тебя душить. А то, что во флаконе — развязывает язык, — не испытывая и тени смущения, заявил аль-Мансур и принялся снимать с Джованни рубашку, как с тряпичной куклы. — Зачем ты так со мной? — флорентиец был потрясён до глубины души. — Мы бы и без этого занялись с тобой любовью! Аль-Мансур смял рубашку и кинул на пол, затем начал освобождать Джованни от обуви. — Ты еще никогда не пробовал, да? Я только в светильниках жег травы, а это — намного сильнее, — с громовым стуком башмаки упали на пол. Джованни поморщился, всё еще пребывая в растерянности. Мавр принялся раздеваться сам. — Что касается содержимого флакона: ты слишком крепко держишь свои тайны, я не смог тебя разговорить, а мне сейчас важно знать о тебе всё. Для твоего же блага. Чтобы ты не попал в беду, когда окажешься там, куда я тебя привезу. — Ты слишком заботлив! — Джованни застонал и схватился за свой член, вожделеющий и мучимый желанием скорейшего удовольствия, но аль-Мансур легко отбросил его руку в сторону: — Не торопись! Нас двое, а ты под действием яда. Вон как расширены твои зрачки! — Джованни начало трясти мелкой дрожью. Тело ломало от жаркого желания доставить себе удовольствие, сердце было готово выпрыгнуть из груди. Флорентиец упрямо поднял руку и опять потянулся к своему паху. Аль-Мансур легко заставил его приподняться и встать на колени, завёл руки за спину и связал кисти заготовленной верёвкой. Джованни выплеснул на мавра поток грязных ругательств, которые знал, и тут же получил кляп из ткани головной повязки мавра, накрепко заткнувший рот. — Еще не время болтать. Тш… — аль-Мансур приложил палец к губам, встречая яростный взгляд флорентийца, который изо всех сил дергал руками, пытаясь высвободиться от пут. — Скоро твоя злость спадёт, и я освобожу твои уста для поцелуев, ласк и признаний. Потерпи! Джованни попытался достать его ногой, затем упасть ничком, чтобы хоть на миг потереться о жесткие простыни, но мавр удерживал, с нежностью гладил по плечам и груди. Хотелось выкрикнуть: «Ну что ты медлишь? Возьми меня! Не мучай!». Однако мавр продолжал накладывать новые путы, будто обучился у Михаэлиса вязанию узлов на члене, которые только ещё больше усиливали пытку наслаждением, заставляя сознание отрешиться о всего, что происходит вокруг, и сосредоточиться на неутолимом желании вырвать внутренности из телесных оков. Аль-Мансур проверил смоченными в масле пальцами, хорошо ли растянуты стенки ануса для проникновения, и начал медленно входить, усаживая Джованни на себя, прижав спиной к груди. К пыткам наслаждением прибавилась знакомая распирающая боль. Флорентиец застонал, опрокидываясь вперёд и выгибаясь, чтобы раскрыться шире навстречу мавру, и внутренне молился, чтобы всё это прекратилось как можно скорее. Мавр будто слышал его мысли, чувствовал всё то же самое, что и Джованни. Боль сменилась удовольствием и новой болью, когда флорентиец оказался крепко прижатым щекой к кровати, прогибая спину и выставляя зад, а его любовник насаживался сверху, придавливая за плечи своим весом. Аль-Мансур внезапно прервался, вышел и отодвинулся, усадив Джованни рядом, обхватил ладонями его лицо, посмотрел в уже полные сумасшествия глаза, вынул кляп, поцеловал в непослушные губы. — Умоляю, смилуйся, — Джованни уставился на него невидящим взором, — mio dolce guida! Веди! Лицо аль-Мансура озарила улыбка. Именно ее след остался в чёткой памяти флорентийца. Дальше его разум выхватывал лишь смазанные движения: мавр лежит на спине, а Джованни страстно насаживается на него сверху, тянется сам за поцелуями, отвечает что-то длинно и путано, прерываясь на стоны, с вселенской благодарностью смотрит на руки, освобождающие его член от оков, гневается, если они останавливаются, что-то жарко объясняет и доказывает, пытается разорвать верёвки на своих кистях, чтобы их показать, выплёскивает белое семя на смуглую до черноты кожу на животе аль-Мансура, печалится, что не чувствует успокоения, а тело требует ещё. Завидует мавру, замечая как тот стирает пот с лица и поглаживает свой опустошенный член. Видит, как его ласкают языком, и свои утратившие плен руки на плечах любовника. И говорит, говорит, говорит… Исторгает себя из горячей патоки, мягкого и разлитого как воск, но уже не чувствующего ничего. Глаза закрываются, наполненные мерцающим сумраком. Сознание превращается в пылинку, одинокую и неразличимую посередине бескрайней чёрной пустоты.

***

Пробуждение давалось с трудом: в глаза-щелочки заливался рассеянный дневной свет, тело болело каждой своей мышцей, но голова была ясной. «Где этот stronco, аль-Мансур? Исчез? Зачем заставил пойти за собой?» Джованни пошевелил пальцами рук. Согнул правую в локте, вытягивая из-под одеяла, которым был укрыт. Кожа на запястье была синей, и смазанные каким-то жиром ссадины уже не кровоточили. Рядом с ним зашевелился кто-то большой, поворачиваясь боком, и пальцы Джованни невольно сжались в кулак, который сразу же был накрыт широкой и мозолистой ладонью: — Не стоит! — флорентиец повернул голову на звук знакомого голоса аль-Мансура. Мавр ласково улыбался ему во всю ширь белозубой улыбки. — Полагаешь, что не заслужил? — язвительно поинтересовался Джованни. — Ты отравил меня! — Но ты же живой! Как я мог тебя убить? Джованни задумался, стараясь воспроизвести воспоминания о прошлой ночи. «Бред какой-то! Колдовство!» — Ты сам признался! — В чём? — Аль-Мансур продолжал играть в невинность, явно намекая, что Джованни всё привиделось. — Ты испил вина удовольствия из моих рук. Сам попросил, чтобы я тебя связал покрепче. — Да? — недоверчиво изумился Джованни. — А яд на рубашке, а флакон со снадобьем? Может скажешь, что и ночи не было? И сразу наступил день? Я и пальцем шевельнуть не могу! — Тебе не понравилось? — лицо мавра исказила обида, глаза распахнулись от удивления, а рот приоткрылся. Таким своего «хозяина» Джованни еще не видел, и впору было изумляться самому и искать причину, что напоило надменного мавра такой живительной силой, что тот внезапно стал похож на приветливого друга. Флорентиец упёр взгляд в потолок. Кроме боли после бурно проведённой ночи, он сейчас ничего не чувствовал. Когда они жили с Михаэлисом в Агде, такое не раз случалось. Вот только память не подводила, а палач, каждый раз чувствуя за собой вину, начинал ласкаться и шептать на ухо всякие приятности, которые только распаляли и заставляли постанывать от удовольствия. — Если ты продолжишь уверять, что я ничего не помню, то как я смогу тебе ответить, понравилось или не понравилось? А если помню, то это было… хм, необычно! — Джованни решил больше не приставать к аль-Мансуру с вопросами. Они оба прекрасно знали об обмане, о выпитой капле из флакона, о яде, что заставил кровь бурлить, о сумасшедшем соитии и опыте, что оба пережили. Оставался лишь один вопрос: что успел рассказать Джованни о своём прошлом? О чём таком спрашивал его мавр, уверяя, что будет действовать лишь во благо? Молчание затянулось. Джованни, не чувствуя страха в сердце, даже если на его вопрос получит утвердительный ответ, спросил: — Я для тебя еще раб? Аль-Мансур вздохнул и приподнялся на локте: — Я никогда не стану тем, кем для тебя был и остаётся Михаэлис из Агда. Это он сможет привести тебя в желанный Рай, а у нас с тобой мало общего. Мы по-вашему — amantes, любовники. Сейчас. В этой постели. А там, — мавр кивнул в сторону закрытых окон, — у меня есть на тебя заказ, и ты — мой товар. Я тебя продаю, устраиваю и получаю деньги. И от качества товара, — Джованни повернул к нему голову, с удивлением вслушиваясь в смысл, и аль-Мансур нежно погладил его по щеке, — зависит моя репутация. Ты не раб, что продают на рынках, но есть места, где люди с определёнными умениями и внешностью необходимы. — И где же такие места? — едва разлепляя губы, прошептал уязвлённый Джованни. — Недалеко, — ответил аль-Мансур, — на твоей же родной земле. Я тебе уже как-то рассказывал, что разные люди пытаются найти себе нужных слуг, и я им помогаю. Или купцы ищут себе других купцов. Я им тоже помогаю. Эти связи обычно не длятся годами. Нет! Но необходимы к взаимной выгоде двух сторон. У одного человека, богатого купца, есть старший брат по крови. И этот брат, богатый и знатный человек, сильно болен. Когда он умрёт, его наследство передадут монастырям и церквям, но не младшему брату, поскольку тот — внебрачный сын. У этого знатного человека был единственный наследник, но маленьким ребёнком он был похищен и увезён в Египет. Следов его так и не удалось обнаружить, поэтому и поступил заказ — найти похожего по возрасту человека. Ты умён, красив, знаешь наш язык, на твоём теле есть следы от плети. Ты хорошо подошел бы на эту роль. — Обманщика? — воскликнул возмущенный флорентиец. — Ты честолюбив! Тебя уже не пугают ни похоть, ни гордыня, ни алчность, — спокойно продолжил аль-Мансур. — А когда узнаешь, что смог бы получить взамен, то весь твой пыл исчезнет. — И что взамен? — продолжил гневно выспрашивать Джованни. Натруженное тело отзывалось болью, но он предпочёл её не замечать. — Ты перебрал всех зверей, олицетворяющих пороки. Я про них читал и слышал: рысь — похоть, лев — гордыня, волчица — алчность [1]. Ты называешь меня тигром — быть может, слово «лжец» так звучит в твоих устах?

***

[1] читайте Данте, самое начало. Смыслы в этой главе завязаны на нём.