Minority (Ученик палача-4)

От автора: я никак не мог понять внутренние побудительные мотивы аль-Мансура. Его способ мышления оставался для меня неясным. Пришлось подробно разобраться в истории мамлюкского Египта, чтобы осознать, чего именно он от Джованни добивается разными способами. Флорентиец же помещает фигуру аль-Мансура в привычные ему рамки, а мавр пытается заставить его совершенно по-другому себя позиционировать.

***

— Тигр! — Аль-Мансур склонился, чтобы поцеловать, но Джованни дёрнул головой и отстранился. Подбородок флорентийца мгновенно оказался во власти сильной руки, и мавр осуществил свое желание. — Только так, я хочу, ты подчиняешься. — А мне хочется тебя убить. Знаю, что не смогу — ты сильнее, — честно сообщил о своих чувствах Джованни, постаравшись вложить в свои слова всю злость, что сейчас переполняла его сердце. — Не можешь убить, значит, накапливай силы и подчиняйся. Ты уже уничтожил одного своего врага с моей помощью. Неужели больше никого не осталось? — мавр отпустил его. — И что взамен? — продолжил гневно выспрашивать Джованни, приподнимаясь с постели. Натруженное тело отзывалось болью в пояснице, но он предпочёл её не замечать. — В моих молитвах я всего лишь просил Господа позволить мне стать лекарем. Я сейчас должен был уже оказаться в Болонье. Поступить в университет и готовиться к экзаменам! А после получения свидетельства об окончании — вернуться в Агд, к тому, кто ждёт моего возвращения. Да, сейчас Мигель Мануэль выдаст его мне просто так, лишь бы я исчез! — Вот ты и исчезнешь. На время. Я же не обещал Мигелю Мануэлю увезти тебя навсегда. Ты просто сменишь имя и станешь другим человеком. Наш общий договор будет исполнен. Ты уже не раз менял своё имя, — Джованни хотел ему возразить, объяснив какой ценой досталось ему возвращение настоящего имени, но мавр сдёрнул с него покрывало, обнажая тело, оставляя беззащитным и будто выставленным напоказ. Взгляд аль-Мансура затуманился, стал жадным и вожделеющим. «О нет!» — мысленно воззвал флорентиец. «О да!» — как бы отвечая ему, качнул головой мавр. — Я проснулся с рассветом, — продолжил говорить аль-Мансур, — ты же знаешь, что моё общение с Аллахом не терпит лености в молитвах. Затем попросил девушку, что встречала внизу, принести свежей воды. Тело должно быть чистым. Твоё же сейчас — грязное. Вставай! Джованни подчинился, сполз с кровати и, ощутив возрастающее чувство стыда, отошел в угол комнаты, где на полу стояли горшок для сбора нечистот, маленький медный таз и кувшин с узкой горловиной, наполненный водой. Он обернулся, не решаясь прикоснуться к предметам, предполагающим действие тайное и скрытое от чужих глаз. — Будешь и дальше на меня смотреть? — нескрываемая угроза в голосе флорентийца заставила бы любого другого устыдиться и отвернуться. — Да, — равнодушно, ничуть не смущаясь, ответил мавр. — Продолжай. Чувствуя как жаркий алый цвет заливает щеки, как обнажаются, утрачивая защиту, нервы, Джованни опустился на колени и поставил таз между своих ног. Подставил ладонь под тонкую струю, наполняя прохладной водой. Бёдра дрожали, покрываясь гусиной кожей. Джованни пришлось оттянуть кожицу, раскрывая нежную головку члена, и приласкать пальцами зад, смывая следы ночных страстей. Иногда он бросал неприветливые взгляды в сторону кровати, в надежде, что аль-Мансур не смотрит на него. Однако для мавра всё, что проделывал с собой флорентиец в полутьме комнаты, где узкие полоски света отражались на выступающем рельефе мышц тела, было слишком возбуждающим зрелищем. Оставшуюся четверть воды в кувшине Джованни вылил себе на плечи и растёр по телу, сменив раздражение на удовольствие, которое ощутил кожей, очищенной от гнусных пятен ядов язычника. Это чувство длилось недолго: за спиной послышались шаги, тихие прикосновения босых ног к гладким половицам, чёрная тень закрыла собой свет, между ягодиц пробежала струйка пролитого масла и была размазана сильными, волнующими пальцами по анусу. Джованни обречённо замер, продолжая ощущать прикосновения, что гладили и разминали его раскрытый вход, подготавливая к новому болезненному соитию. Тысячи игл вонзались в нежную плоть, распространяя вокруг себя трепещущие волны сладчайшего яда и лукаво суля малую долю удовольствия, что возможно получить, если вновь отдать тело в чужую власть. — Поднимайся, — прозвучал над ухом приказ аль-Мансура, который не было сил оспорить. — Всё, что было в твоём прошлом, смыто водой и осталось в тазу под твоими ногами. Будет унесено и выплеснуто с другими нечистотами. Его больше нет. — И какое же имя будет теперь моим? — Джованни усмехнулся собственным мыслям, беспокойно кружившим в голове: внутренне он был с ними согласен. Предложенный мавром план удовлетворял всем условиям и клятве на копье Лонгина. Джованни Мональдески получал своё право на лекарское искусство и исчезал. Для всех. Своей семьи, где бледной тенью теперь всегда стояла фигура погибшего Стефано, Готье де Мезьера с неисполненными обязательствами, брата Доминика с его тайными страстями, Фины и Антуана — скромных хранителей его прошлого. Епископа Агда, отправившего его из города исполнять указ папской канцелярии. Инквизиции, которая сейчас начнёт допрашивать тех, кто путешествовал с братом Маем. И для Михаэлиса… единственного, чьё имя отзывалось в сердце тоской и болью. «Сможет ли он меня понять?» — Франческо Лоредан, — чётко произнёс аль-Мансур на родном языке Джованни, — сын Пьетро Лоредана, венецианского патриция, входящего в Большой Совет. Твоё имя будет записано в Золотую книгу города Венеции. К середине сентября ты должен быть уже там. Выборы состоятся в день вашего святого Михаила [1]. Ты примешь должность и наследство. О дальнейших планах мы поговорим позднее, но помни, что ты поклялся слушать только меня, и будешь действовать только в соответствии моим указаниями. — И ты, — Джованни сглотнул, подступивший к горлу колючий комок, — будешь моим единственным любовником? — Я буду единственным, кто будет брать тебя по собственному желанию. Когда захочу и как захочу. И отдам тебя любому, кому захочу. В остальном, — мавр сделал паузу, и его изнывающий от нетерпения член ткнулся Джованни между ягодиц, — если у тебя еще останутся желания и силы, препятствовать не буду. — И как… — ядовитый вопрос застрял у Джованни в глотке. Мавр прижал его к себе, а потом подтолкнул в сторону кровати. Флорентиец прогнулся, упираясь вытянутыми руками в её край. Расставил ноги, давая в себя беспрепятственно войти. Ощущения были гадкими: будто он уподобился шлюхе низкого пошиба и принимает насилие, как само собой разумеющееся действие. Решив, что он что-то доказал своими грубыми и скупыми на ласку действиями своему строптивому рабу, мавр разжал пальцы, оставляя свежие следы на уже расчерченных синяками ягодицах Джованни, отстранился и властно усадил на кровать лицом к себе, продолжая скользить одной ладонью по своему возбуждённому члену. Взглянул в сухие и злые глаза своего любовника. — Тигра можно бить палкой, — он с нежностью погладил флорентийца по щеке, склонился и кратко поцеловал в губы, — тогда зверь будет еще яростней, жесточе, и полным ненависти к своему обидчику. Его всегда придётся держать в клетке, чтобы он однажды не растерзал хозяина. Но есть иной путь, который я предлагаю тебе, — заметив, что слова его вызвали интерес, аль-Мансур обошел кровать, укладываясь полулёжа на взбитые подушки. — У одного султана в Александрии был младший сын, который однажды понял, что преданных себе слуг нужно создавать самому. Он начал покупать молодых юношей-рабов, у которых война отняла дом и семью и заставила познать все тяготы рабства, дал то, что им недоставало — новый дом, новую семью, возможность обучаться наукам и воинскому искусству. Если юноша проявлял стремление, то получал то, чего никогда бы не достиг простой раб — власть, положение, уважение. Придвинься ко мне ближе! Джованни, внимая словам мавра, забрался на кровать, присел рядом на колени, позволяя руке аль-Мансура свободно распоряжаться его телом, поглаживая и пробуждая к жизни член. Флорентиец пытался сравнить своё положение с жизнью тех самых рабов. Если бы аль-Мансур захотел, то продал бы его еще на Майорке, и судьба его была бы не радостней, чем у того несчастного Франческо Лоредана, чью могилу не смогли разыскать даже сами мавры. — Тот младший сын, — продолжал аль-Мансур, — стал султаном, а преданные рабы его после смерти хозяина тоже смогли стать султанами. К чему я всё это рассказываю? Пытаюсь убедить, что быть рабом у хорошего хозяина не так уж плохо, как тебе, христианину, может показаться. Теперь в Александрии есть два братства воинов, преданных султану Мухаммаду ан-Насиру. Каждый из этих воинов, потеряв всё и отказавшись от прошлого, получил еще более высокую награду. Я призываю тебя поверить мне, что следуя и покоряясь моим правилам, — он заставил Джованни переместиться к себе на бедра, оседлав сверху. Член аль-Мансура легко скользнул в разработанный анус флорентийца и побудил того почувствовать себя нанизанным на толстый вертел, живой и медленно двигающийся внутри. Джованни заворочался, примеряясь к позиции, в которой боль доставила бы наслаждение, затем сам принялся удовлетворять себя танцем тела и рук. Ладони мавра легли ему на грудь, поощряя и прищипывая соски. — Какой ты ненасытный зверь! В следующий раз я позволю тебе взять меня, если буду уверен в искренности твоих желаний! «Желаний?» — последнее слово прочно засело в голове Джованни, но он предпочёл бы забыть его, надеясь обдумать предложение мавра, когда тот оставит в покое, насытившись. Однако неясный смысл преследовал: как можно согласиться и отдаться благородному служению язычнику-мавру, не пожелав изменить? Не вложив сил, что смогли бы его преобразить и сделать совершенным, откликнувшись на желание? [2] Флорентиец склонился к аль-Мансуру и, скользя по жестким щекам влажными от пота пальцами, прошептал: — Я тебя не люблю и никогда не полюблю! — Взаимно! — бросил в ответ мавр, разбивая мысли, оставляя в растерянности. Схватил за бёдра, стараясь всадиться еще глубже и резче, насилуя болью и подчинением. Джованни чуть ответно не впился ему укусом в губы, теряя рассудок, если бы аль-Мансур быстро не отстранил его от себя и не встряхнул за плечи, поймав безумный и жаждущий мести взгляд. Развернул, бросив спиной на кровать. — Вот так! Я хорошо изучил повадки тигра! — он сам зарычал, опустошая себя и вбиваясь в распростёртое под ним тело. Флорентиец, тело которого кипело, а растревоженное стонами горло с трудом вбирало в лёгкие воздух, довёл себя рукой, не обращая уже никакого внимания ни на слова, ни на действия аль-Мансура. Ему показалось, что он пребывал какое-то время без сознания, поскольку обнаружил себя уже лежащим в объятиях на груди мавра. Тот гладил его по голове, глубоко запуская пальцы в свалявшиеся пряди волос: — Йохан, золотой мой зверь, когда же ты поймёшь, что связал себя со мной не любовью и не деньгами! — мавр потянулся и поцеловал Джованни в лоб. — В звериной стае, у кого есть острые клыки и кинжалы, вожаком выбирают сильного. Ему подчиняются, ему верны во всём и следуют его желаниям. Преданность. Если тебе не ясно это слово на языке Аллаха, я повторю его на твоём родном. Преданность. Вожак тоже заботится о своих воинах, он даёт им всё, что они пожелают: пищу, власть, женщин. При этом воины его не любят, и он не любит их. И всякий раб не должен любить своего хозяина, но преданно предугадывает его желания, и нет ему большей радости, чем их исполнять. «Сколько я еще должен тебя насиловать, чтобы ты, сукин сын, понял? — раздался в голове ни с того ни с сего грозный голос де Мезьера. — Ты недалёкого ума. Науку в тебя нужно втрахивать, по-другому не понимаешь!» Джованни застонал от собственного бессилия. «Когда-нибудь я тебя превзойду, аль-Мансур! И тебя, Готье! Похотливые козлы! Я докажу, что сильнее вас!»

***

[1] 29 сентября. [2] сознание и самосознание было целиком завязано на любви. Если не любви к Богу, то на любви к предмету обожания. Как бы: этот предмет (Бог, прекрасная Дама, возлюбленный) обращает на меня внимание, значит, проявляет ко мне любовь и интерес, значит я достоин этого, и в свою очередь желаю проявлять свои чувства, украшая, преображая и совершенствуя предмет моего обожания.