Minority (Ученик палача-4)

От автора: в этой главе упоминается вопрос физического значения понятия «обращение в рабство». Дело в том, что рабство (slavery) как социальное явление существует и по сей день, в историческом времени оно принимало разные формы, но оставалось в рамках отношений «хозяин-раб». Знаком принадлежности служило «тавро» или «стигмата» (на греческом) с именем хозяина, однако упоминания об этом знаке можно легко найти у авторов Древнего мира, затем идёт провал, когда рассматривается арабское и берберское рабство, и появляется вновь в источниках по американскому рабовладению. Доступные статьи и книги по средневековому рабству посвящены торговым путям, подсчету количества рабов, социальным, религиозным и правовым отношениям, всё в общем и без точных ссылок на источники. А вот по поводу именно такой детали (переводящей из статуса свободного в статус раба) — клеймения ничего нет (не нашел). Клеймение (branding) осуществлялось двумя способами: нанесение татуировки и шрамирование раскалённым железом. У греков, римлян и египтян выжигание клейма являлось больше формой наказания, как, например, литера F (fugitivus). В Европе оно также применялось к преступникам (вспомним лилию на плече Миледи). А у Ефремова в «На краю Ойкумены», например, египтяне наносят татуировку на спину рабам. Также эта практика была обычной и в Римской империи. Татуировку можно изменить при передаче новому хозяину, а глубокий шрам уже не удалишь. Поэтому у меня нет оснований считать, что у арабов, завоевавших страны Северной Африки и Малой Азии (до XVI века), был более жесткий способ клеймения (зачем товар портить?). Также нет оснований считать, что клеймо не ставилось: как тогда своих-чужих рабов различать, как вообще отличать хозяев от рабов? Рабы не носили обуви (по местным предписаниям), но тогда — надел сандалии и стал хозяином?

***

Однако аль-Мансур не спешил их отпускать: после купания Халила мавр сделал приглашающий жест Джованни вернуться обратно в помещение на корме под ногами кормчего. За ними зашел еще один человек, тоже родом с Востока, но незнакомый флорентийцу. Этот человек тихо проскользнул мимо к низкому столу, где стоял кувшин с водой и чашки, пристроил рядом масляную лампу, пару раз стукнул кресалом и поджег фитиль. Затем он разложил принесённый с собой свёрток с врачебными инструментами. — Что это? — Джованни захолодел, подозревая нечто ужасное, что готовилось для него, и крепко схватился за запястье аль-Мансура, прижимая его ладонь к своей груди, совершенно непроизвольно умоляя о защите. Мавр обнял его за шею и прижал к себе, с нежностью перебирая пальцами волосы на затылке: — Мы чуть не забыли еще об одном важном деле. Франческо Лоредан — бывший раб. У него должно было остаться клеймо с именем хозяина на теле. Я не нанёс тебе его раньше, чтобы сохранить всё в тайне, а если сделать сейчас, то клеймо будет выглядеть свежим. — И что же, — у Джованни пересох рот и язык прилип к гортани, — ты задумал? — Если Франческо Лоредан, вступив на родную землю в Таренте, попытался свести своё клеймо, то не возникнет такого сомнения. На твоей спине много шрамов, лекарь нанесёт раны в нужных местах. Только там. Заживать будет долго, но ни в каких новых местах повреждений не будет, — аль-Мансур говорил спокойным шепотом, не уговаривая, а больше успокаивая перед неизбежным. Когда мавр упомянул о шрамах, в сознание Джованни нахлынули воспоминания о той боли, которая сопутствовала их появлению. Тело напряглось, комната перед глазами качнулась, а ноги потеряли опору и перестали ему подчиняться. — Будет больно. Но я буду с тобой и разделю твою боль, — аль-Мансур заставил Джованни поднять лицо, одной рукой удерживая его тело, и встретиться с ним глазами. — Если бы я тебя не любил, а только использовал в своих целях, стал бы я сейчас такое говорить? — Ты мне уже много чего влил в уши. От моего желания сейчас уже ничего не зависит! — ответил флорентиец, всматриваясь в золотые искорки, вспыхивающие в тёмных глазах мавра. Обратной дороги и вправду не было, некуда было отступать. Позади лежали еще тлеющие головешки воспоминаний о прошлой жизни, в которой сердце горело страстью, а мечты, подобно радужным крыльям ангела, поднимали к вершинам неба. И он внезапно осознал причину той безотказности, с которой эти люди подчинялись: решение принималось более сильным, не предлагая выбора и рассуждений второй стороне. Джованни всё же сделал шаг назад, но лишь затем, чтобы отстраниться и дать себе свободу развязать пояс и снять одежду, обнажая торс. Мавр оставил его, налил в кружку воды, затем достал из маленького сундучка, окованного железом, стеклянный сосуд с очередной своей колдовской настойкой, добавил в воду несколько капель: — Пей. Это притупит боль. — Куда мне лечь? Или встать? — вода была горькой на вкус. Джованни поморщился, выпив залпом предложенное снадобье — вытяжку из маковых зёрен. Мавр быстро взглянул наверх, прикидывая, где самое освещенное место. Положил две подушки одну на другую, уселся сверху, широко расставив ноги: — Иди сюда, встань передо мной на колени. Вот так. Обними меня, подбородок на плечо. Этот лекарь очень опытный. Наше врачебное искусство лучше вашего. Раны быстро заживают. Лекарь вложил в рот Джованни деревянную палку, сказал, чтобы тот сжал ее крепко зубами. Обратил его внимание на то, что все ножи чистые, и он будет каждый раз их прокаливать на огне. Настойка начала действовать, глаза закрывались, а сознание уже еле цеплялось за слова мавра, указывающего лекарю на места шрамов на правом плече и там же под лопаткой, ближе к позвоночнику:  — Сначала здесь лекарь сделает несколько проколов иглами, вотрёт краску. Затем там же сделает надрезы кожи. Просто срежет шрам. Часть краски останется, это будет указывать на то, что клеймо было. Смоченная раствором, по запаху похожим на дистиллят брата Беренгария, тряпица приятно холодила и иссушала кожу. Уколы множества игл, приделанных к дощечке, которую лекарь вбил в спину маленьким молоточком, не оказались столь болезненными, краска щипалась и жгла, но вполне терпимо. Лекарь вновь очистил место нанесённой раны и взялся за нож, устроив Джованни путешествие в Преисподнюю. Лишь одна мысль спасала и поддерживала посреди кипящей боли, слёз, сдерживаемых деревяшкой криков, застревающих в сведенных челюстях, треска ткани раздираемых одежд аль-Мансура, что Господь Иисус Христос получал схожие мучения, когда били его плетьми у столба. Лекарь прикрыл рану влажной повязкой, и пытка повторилась снова. Руки и колени аль-Мансура, будто путами, крепко удерживали тело флорентийца, не давая тому дёрнуться. На ухо мавр шептал ободряющие слова, но на своём колдовском языке, которые Джованни не понимал, лишь улавливая их ритм, и старался дышать одним вздохом вместе с аль-Мансуром. Когда же всё было закончено, а лекарь закрепил повязки на теле и исчез, аль-Мансур умыл опухшее от солёных слёз лицо Джованни, усадил измученного флорентийца верхом на свои бёдра и долго с нежностью целовал, пока тот не пришел в себя, потрясённый тем, что всё, наконец, закончилось. — Если опять вернётся боль, будешь пить по капле, — мавр вложил ему в пальцы маленький флакон с густой коричневой жидкостью и сжал. — Лекарь оставил истолченные травы, ромашку, иссоп, смолу бделлия, масло абрикосовых косточек. Знаешь, как смешать, нанесёшь на раны. Али, может, еще мал, но Халил разберётся, чем помочь. Прости меня за всё, мой золотой тигр, — он запустил пальцы в волосы Джованни, отводя их назад, открывая лицо и расправляя вьющиеся локоны по плечам, — но я всё сделал, чтобы вложить ключи от дверей сокровищницы в твои руки. Буду ждать от тебя добрых вестей.

***

К полудню марсельских порт не утратил своей крикливой пестроты и деловитой суетливости, просто утренних продавцов свежей рыбой сменили те, кто привёз свои товары, предназначенные для перемещения морем в другие города, в основном — некрашеное сукно, пеньку, кожевенные изделия, железные заготовки, древесину, сыры, воск, домашнюю птицу. И на вырученные деньги здесь же можно было закупить соль, зерно, пряности, оливковое масло, чьи запасы в северных городах истощились за время зимних месяцев. Солнце уже разогрело серые камни отмостки, зловонный запах разлагающейся рыбной требухи собрал крикливых чаек, которым устраивали настоящий пир, выливая бочки с помоями прямо рядом с берегом. Море поглощало и забирало в себя всё. Чтобы добраться до нужного корабля, пришлось сначала спуститься на берег, пройти шагов пятьдесят вдоль набережной сквозь людскую толчею к следующей пристани и цепочке из кораблей и лодок. Али нёс на себе все запасы продовольствия и чистой воды. За ним, стараясь не отставать, Халил и Джованни, тащившие тяжелый сундук, обмотанный теперь и толстыми верёвками, чтобы не рассыпался по дороге. Кошели с монетами были уложены на дно, флорентиец забрал себе около ливра, спрятал на теле и в своей лекарской сумке, которую перебросил через здоровое плечо. На спину Халила тоже был взвалены две свёрнутые в трубу толстые циновки и плащи для обустройства места для ночлега. Джованни шел с осторожностью, пребывая во власти выпитого настоя. Окружающий мир размазывался яркими пятнами, то ускоряясь, то замирая, только спина Халила, идущего впереди, просматривалась очень чётко, хотя мысли были ясными. Ощущение жара во всём теле заставляло сильно потеть. Флорентиец с чувством отвращения вспоминал своё прошлое путешествие из Марселя в Пизу в трюме корабля, наполненного крысами. Обратная дорога тогда была полегче: он заплатил больше, но за место на верхней палубе рядом со сложенными сетями. От них пахло тиной и тухлыми мидиями, но это было намного лучше, чем кормить блох и наблюдать за жизнью крыс. «Святой Януарий»! Джованни рассмеялся, насколько смог из-за ноющих ран, увидев, что они направляются именно к этому кораблю. По всей видимости, его владелец неплохо зарабатывал на перевозке людей и их грузов, не отклоняясь от курса и не опаздывая. Хотя, как выяснилось, корабль задержался именно в ожидании Джованни и его спутников, за которыми сразу убрали мостки и принялись отвязывать удерживающие канаты и расправлять парус. Плата за проезд была внесена аль-Мансуром заранее, и, к великому счастью флорентийца, капитан указал им на место ближе к носу корабля, где лежали мешки и узлы со свёрнутой кожей, приготовленной для более тонкой выделки: — Здесь будет всегда тень и мало ветра, — им выделяли самое лучшее, что можно было предложить. Из раскрытого зева трюма доносилось блеяние коз, утомлённых жарким и спёртым воздухом. Другие пассажиры, около двадцати человек, в основном торговцы и одна семья с двумя детьми-подростками, не спешили забраться внутрь, и, столпившись со стороны кормы, наблюдали за отплытием. Кинуть прощальный взгляд на судьбоносный город у Джованни не было никакого желания и сил, Али же, напротив, чуть ли не вытанцовывал рядом, умоляюще теребя его рукав. — Иди, — понизив голос до полушепота, согласился Джованни, — только осторожно, мы уже не на корабле аль-Мансура. Здесь нет твоих соплеменников. Вдвоём с Халилом они разложили, принесённые с собой циновки, покрыв их сверху плащами. Джованни по достоинству оценил щедрость капитана: с одной стороны путников прикрывал борт судна, с двух других, делая почти невидимыми, — сложенные грудами товары. Очень хотелось лечь на живот и заснуть, заговаривая зубы боли в спине, но флорентиец развязал мешок с припасами, достал из него свежие пироги с рыбой, отрезал несколько кусков от головки сыра, налил в глиняные кружки воду из бурдюка. Халил тихо благодарил на мавританском за всё, что Джованни ему передавал, ел жадно, видно было, что очень голоден. — Спасибо, — флорентиец повторил это слово несколько раз на своём родном языке, заставляя Халила его выучить. Тот выглядел сильно уставшим, хотя и сидел напротив с выпрямленной спиной. Наблюдая за ним, Джованни переносил мысли о своём спутнике на самого себя, что именно так и его всегда воспринимают окружающие люди — соблазняющим, вызывающим томление, независимо от того, какая боль или упадок сил терзают изнутри. Несколько раз ловил на себе быстрый взгляд нового товарища, выпущенный из-под густой занавеси ресниц, всё больше убеждаясь в своей правоте, что их роли поменялись, и он сам становится жертвой тайных желаний. Покончив с обедом, Джованни со вздохом притянул к себе лекарскую сумку и принялся перебирать снадобья. Размотал тряпицы на своих запястьях, уже не было смысла скрывать раны. Корабль, подгоняемый гребцами, вышел из марсельского порта в открытое море. Но его пассажиры так и остались на корме, делая вид, что теперь наблюдают за трудом кормчего, управляющегося с рулевым веслом [1]. — Ложись на бок, пока до нас никому нет дела, — Джованни протёр руки смоченной в воде тряпицей и набрал кончиками пальцев немного мази, которая уже много раз помогала ему в лечении собственного зада, склонился над Халилом. «Талантливый кормчий», как окрестил его про себя Джованни, следующим именем после «восточной шлюхи», повернулся к нему спиной, поддергивая на себя подол камизы и обнажая своё стройное бедро, почти идеально гладкое, покрытое негустыми мягкими волосками, сливающимися по цвету со смуглой кожей. Тавро у Халила располагалось именно там, под выпуклостью ягодичных мышц. Чёрное и вытянутое, по форме напоминающее взлетающего журавля, сплетенного из вязи мавританских букв. Возлюбленный. «Разве могут так звать хозяина, как и его раба?» — подумал Джованни, запуская руку под ткань. — В тебя, когда сюда этот аль-Ашраф вёз, проникали, или только сегодня аль-Мансур? — его пальцы осторожно коснулись ануса и начали поглаживать, распределяя мазь по неплотно сжатым стенкам. Халил тихо застонал. — Больно? — Всё хорошо, господин. Меня не трогали, господин. — Вот только врать мне не надо! — возмутился Джованни. Он вновь почувствовал внутри себя злость, подогреваемую жаром, исходящем от полученных ран. — Если не трогали, должно быть больно, если каждодневно трахали, то нет. Халил приподнял голову и упёрся во флорентийца внимательным взглядом. Тот вынул руку, смутившись и воспламеняясь от волны крови, что мгновенно прилила к паху. «Я лекарь, я сейчас лекарь. Проклятие! А мой больной — ходячий, точнее, уже лежащий подо мной светоч притягательного вожделения». — Я не лгу! Вы не причиняете мне боли, мне приятно. От ваших рук. — Ладно, — Джованни сглотнул слюну и зачерпнул пальцам следующую порцию мази. — Только называй меня теперь на моём языке — «синьор». Пока без имени.

***

[1] управление кораблём с помощью штурвала и судового руля изобретут через несколько лет венецианцы.