Minority (Ученик палача-4)

В узкие, похожие на бойницы окна под потолком ярко светило солнце. Обнаженный и склонённый до земли восточный раб выглядел еще более привлекательно, когда каждая напряженная мышца преломлялась тенью на его совершенном теле. «Чем обидел?» Не успел Джованни завершить окончание фразы, как Халила будто ударили чем-то сзади в спину и сокрушили, он рухнул перед флорентийцем, весь сжавшись в тугой узел, и прикрыл ладонями лицо. «Проклятие!» Джованни, совершенно сбитый с толку, смотрел на подрагивающие плечи восточного раба, не зная, что еще предпринять. — Али, поговори с ним! — нечто хрупкое и недоступное пониманию Джованни сломалось в их отношениях с Халилом. До памятного шторма восточный раб вёл себя более привычно: соблазнял, настраивая на любовную игру, задавал вопросы и даже по своей воле проявлял желание приласкать и поцеловать. Что же произошло после отказа выбросить его за борт, как испорченную и ненужную вещь? «Что я делаю не так? Я забочусь, ухаживаю, а в ответ получаю только отторжение и безбрежное горе в глазах. Стараюсь проявить нежность и уважение к чувствам, а ощущаю покорное равнодушие, лишенное страсти». Джованни обратился к мальчику, как к последней надежде установить мир. — Мои слова ему непонятны. Может быть, через тебя мы сможем прийти к согласию? Мальчик мгновенно отвлёкся от игры с пузырьками на поверхности воды, посерьёзнел и будто испугался, увидев коленопреклонённого Халила, распростёршегося на полу. Али быстро вылез из лохани, подхватил кусок полотна, подвязывая чресла, и зашлёпал босыми ногами по направлению к восточному рабу, оставляя после себя мокрые лужи. Джованни повернулся к ним спиной и сел в воду, с удовольствием ощущая всей кожей тела накатывающее блаженство. Из полуприкрытых век он долго наблюдал, как Али, обнявший Халила за шею, о чем-то с ним шепчется, а тот отвечает, иногда поглядывая в сторону лохани, но выражения его лица было не разобрать: свет от узкого окна падал чётко позади, наводя густую тень. Джованни поёрзал ягодицами по плотной ткани, прикрывавшей дно лохани, и выгнулся в пояснице. Опустил затылок в воду и чуть подтянул к животу согнутые в коленях ноги. Кожа головы соприкоснулась с еще горячей водой, пряди волос частью утонули, а частью расплылись по поверхности золотыми островами, в ушах будто шумело море, убаюкивая разум, освобождая от суетных мыслей и навевая сон. Флорентиец вздрогнул внезапно ощутив прикосновения к своей голове и груди. Распахнул глаза, оторопело заметавшись взглядом. Али поддерживал его затылок и осторожно лил тонкой струйкой мыло [1] прямо на лоб у границы волос, а напротив между разведённых ног стоял в воде на коленях Халил, опираясь одной рукой о край лохани, а второй — губкой [2] водил по груди и плечам, очищая кожу своего синьора и превозмогая собственную боль и слабость. Ловкие пальцы Али массирующими движениями заскользили по затылку, темени, вискам, Джованни зажмурился от удовольствия: спутники точно сговорились сегодня его замучить райскими плодами, а он с превеликим желанием отдавался в их опытные руки. Тело будто пронзило томительными змеиными жалами, когда ребристая и жесткая губка нарисовала замысловатый узор на груди и очертила соски. Джованни застонал, разум застлала плотная пелена, сотканная из чувствительных прикосновений, утонченных, плавящих кровь, быстро заструившуюся по венам. Это яркое пламя разгоралось с каждым мгновением, заставляя флорентийца лишь обрывочно осознавать, какую власть над собой он вручил руке Халила. Она спустилась вниз по животу и мягкими, потирающими движениями обласкала пах. К ней присоединились пальцы второй руки, осторожно поглаживающие, возбуждающие, легко помявшие затвердевшую мошонку, а затем оттянувшие кожицу на головке члена. Джованни глубоко вздохнул и открыл глаза, чуть привставая. — Халил! — негромко позвал Али, который уже перетёр волосы Джованни с мылом, промыл в воде и распределил на пряди. Подобной сноровки от мальчика флорентиец не ожидал. Аль-Мансур слишком скромно описал таланты своего подопечного. Восточный раб будто очнулся ото сна, услышав оклик, и совершил деяние ещё больше возбудившее Джованни: положил его ногу себе на плечо и принялся водить губкой и свободной рукой по бедру, разгоняя кровь. Флорентиец схватился ладонью за свой налитой желанием член и заскользил возбуждённой головкой между пальцев, сжал зубы и уставился пристальным взглядом в лицо Халила, сосредоточенное, опущенное, скрытое густыми прядями волос, свисавших со лба. «Подними голову! Посмотри на меня!» Сердце громко билось и отдавало в голову глухим набатом, грудь разрывало от спёкшегося внутри воздуха. Восточный раб чуть подался назад, склонил голову набок, прикасаясь губами и целуя нежную кожу почти под коленом. Его язык прошелся по сочленениям мышц и сухожилий, выпуская тысячи молний. Только после этого ресницы Халила дрогнули, и он ответил своим проникновенным взглядом на немой призыв Джованни. Флорентиец содрогнулся всем телом и излил семя. Судорожно схватился за бортики лохани, тяжело дыша, переживая головокружение и телесную слабость. В этот момент Али принялся поливать водой сверху, чтобы смыть остатки мыла. Она ослепила, заставила закрыть глаза. Сладкий и горячий поцелуй неожиданно запечатал уста. Халил медленно опустил ногу флорентийца со своего плеча, всё дальше продвигаясь, почти прижимаясь телом, чуть уперевшись руками в предплечья Джованни, чтобы удерживать равновесие. Прохладная вода стекала по щекам, воспламеняясь, и становилась похожей на слёзы радости, заблестевшие в уголках глаз Халила. — Синьор, с тобой мы закончили! — деловито объявил над ухом Али. — Вылезай, мне еще Халила мыть! Джованни медленно поднялся, не в силах разорвать ту крепкую цепь, что соединила сейчас его сердце с душой восточного раба. Али обернул бедра флорентийца куском ткани и помог выбраться из лохани. Усадил на скамью рядом. — Может быть, синьор, приляжешь на кровать? — участливо осведомился Али, всё еще не выходя из своей роли личного слуги. — Нет, — капризно мотнул головой Джованни. — Хочу смотреть! Мальчик передвинул маленькую скамеечку поближе к Халилу и сел так, чтобы не закрывать обзор. Заставил его прогнуться в спине и несколько раз макнул головой в воду. На четвёртый раз восточный раб чуть не ушёл под воду с головой и судорожно схватился за бортики. Дело в руках Али спорилось слишком искусно, что Джованни не смог совладать с любопытством: — Где всему этому научился? Али остановился на несколько мгновений, вздохнул и задрал взгляд к потолку, всем своим видом показывая, что синьор ему попался тугодумный: — Если меня к тебе в услужение приспособили, то неужели не рассказали и не показали, как заботиться о своём хозяине? Я тебе, синьор, сейчас еще и волосы расчешу и ногти укорочу, даже побрить сумею, если бритву здесь дадут. Джованни от удивления раскрыл рот, потом вновь его захлопнул. Теперь он вообще не понимал, что происходит, и почему всё настолько переменилось. И спутников его будто колдовским образом подменили: они дружно бросились проявлять заботу о своём господине, хотя на корабле одного нужно было заставлять что-либо сделать окриком, а второй слишком страдал от болезни и чувства никчемности и только сбивал с толку. Халил встал в лохани во весь рост, порозовевший и вымытый до блеска. Руки еще плохо его слушались, он уже привычно скрестил их на груди, подставляясь под последние струи чистой воды, которой его поливал Али, привставший на скамейку. Затем еле удержал кусок полотна, который мальчик обернул вокруг его тела и завязал узлом на боку. Джованни получал удовольствие от собственных грёз, исследуя взглядом волшебную игру теней на выпуклом рельефе мышц, и терпеливо ждал, когда эти двое подойдут к нему и усядутся рядом на скамью, но мальчик, подведя Халила, сразу же ухватился за гребень и зашел флорентийцу за спину. — Али, — нарушил установившееся молчание Джованни, продолжая рассматривать, как по телу восточного раба пробегают струйки воды, скатившиеся с волос, — я хочу получить объяснение. Хотя бы от тебя. — Мы перед тобой виноваты, синьор, — начал мальчик. — Совсем немного. Чуть-чуть! — Очень виноваты! — требовательно перебил его Халил. — Мы забыли о своих обязанностях! — Это я — но не забыл, а запамятовал! А ты покалечился и не смог их выполнять! — проворчал Али. — Поэтому сильно переживал, что синьор тобой недоволен. Он тебе сколько раз уже сказал, что хочет, чтобы ты с ним лёг? А он, синьор, — мальчик уже обратился к Джованни, призывая себе в судьи, — считал, что не сможет тебя привлечь и удовлетворить. А еще, — голос Али приобрёл зловещие нотки, — когда Халил крепость рук потерял, он уже не может приготовить себя к ночи, и этим боится вызвать твой гнев. Кто же с таким возляжет? — Прости меня, синьор, — Халил явно смутился откровенным ответом Али, который сейчас выдал дословно их тайный разговор, и вновь отправил взгляд в путешествие по серым плитам пола. — Но я не смогу ответить на твоё желание: я нечист изнутри и не подготовлен. А сделать ничего не могу! Мне больно и руки еще слабые. — Идиоты! — воскликнул в сердцах Джованни на родном языке и схватился за голову. — Ну вот, — недовольно протянул Али, сосредоточенно водя гребнем. — Ты опять нашему синьору испортил настроение. Вставай теперь на колени и вымаливай прощение. — Нет! — флорентиец сделал упреждающий жест. — Я на Халила зла не держу. — Значит, синьору понравилось, как мы его помыли? — не унимался мальчик. «Вот язык без костей!» — посетовал Джованни и поднял руки вверх, предлагая всем замолчать. До него постепенно начал доходить весь смысл происходящего: — Так, слушайте меня! Каждый из вас получил своё задание от аль-Мансура, и часть его касалась меня. А потом вы остались наедине, когда мне сводили шрамы, и не сошлись во мнении, стоит ли в точности исполнять волю нашего общего хозяина. Ты, Али, решил себя не утруждать: я же раб и еще христианин, правил ваших не знаю, уважения не заслуживаю и по доброте своей наказывать не умею. А ты, Халил, ради своих обещанных «кораблей» взялся за вёсла, чтобы нас спасти, а когда понял, что с такими ранами ты не только больше ни к одному веслу не прикоснёшься, но и даже соблазнить не сможешь, — испугался. И я еще к тебе с вопросами пристал. Нет бы как другие поступали с тобой, как аль-Мансур — на четвереньки и лицом в пол! И тогда всё просто и понятно, используют привычно и по назначению. А я — идиот, всё каких-то чувств ответных хочу: обещаю нагнуть, а потом сам же себя останавливаю. Зачем ты на болезнь ссылаешься? Я что, сам своего любовника подготовить к соитию не смогу? — разочарованно воскликнул, завершая речь, Джованни. Проглотил жесткий комок обиды. Сдвинул брови и отвернулся. Солнце перешло границу полудня и теперь отблески его лучей отражались лишь в зелёной листве растущих за окном купальни деревьев. Там было интересней, чем в тёмных, давящих своим грузом стенах городских бань. Его спутники, на дружескую поддержку которых он рассчитывал, оставались при своём интересе. Халил со вздохом опустился на пол, а Али, закончив свою работу с гребнем, достал из своего поясного кошеля маленькие ножницы и щипцы [3] и укоротил ногти безучастно сидящего и глядящего в сторону флорентийца. Затем занялся восточным рабом, пересадив того на маленькую скамеечку сбоку от Джованни, но достаточно близко, что при желании они смогли бы соприкоснуться коленями. За пережевыванием своей обиды, которая возрастала всё больше и становилась больнее, флорентиец почувствовал, что сильно устал. Вернуться обратно в гостиницу и упасть на кровать стало сейчас его единственным желанием. «Что мавры? Поголодают, не помрут!» — Синьор! — чуть слышный шепот, похожий на вздох, нарушил тишину. Тёплая ладонь накрыла сверху кисть Джованни, заставив того очнуться от мрачных мыслей и повернуть голову. Халил был прекрасен, его темные глаза призывно блестели, подсохшие волосы завивались в крупные кудри, губы цвета зрелого граната были полураскрыты, обнажая ровную полоску белых зубов, а бархатистая кожа на почти безволосой груди источала чуть слышный аромат сладких благовоний. У Джованни перехватило дыхание. Халил привстал и склонился над ним, едва касаясь губами уха: — Я тоскую по твоим объятиям и поцелуям, Хочу испить кровь винограда из уст твоих, Вернись, вернись, жизнь без тебя — страдание, И этот свет луны разделим на двоих. В грёзах моих нет ничего, кроме твоего лика, Лучистые глаза серны для меня отрада, Живот мой — ворох пшеницы, Познай, возлюбленный, лилии, что окаймляют его [4].

***

[1] мыло было, варили весьма активно. Юг варил из оливкового масла, а север из животного. Вопрос только в том, насколько оно было твёрдым. Пахло плохо, поэтому в него добавляли различные отдушки и благовония. [2] для мытья тела использовали морские губки или грубую ткань из льна. Люффа (бешеный огурец, семейство тыквенные) растёт в тропических и субтропических районах Азии и Африки, вот там её и использовали. [3] маникюр (уход за руками и ногами) существовал с незапамятных времён. Люди не ходили с обглоданными ногтями, смотрите изображения: картины, фрески, скульптуры. [4] сам сочинил, но стихотворная форма — это не моё призвание. Вообще-то Джованни и Халил вполне способны объясниться цитатами из Песни Песней.