Minority (Ученик палача-4)

От автора: на этой главе у меня чуть не случился длительный творческий «затык». Джованни откровенно «динамил» Халила, я не мог понять, почему бы моим героям не устроить жаркую НЦу, когда все условия для этого имеются. И мне в очередной раз приходится допрашивать своих героев об их мыслях в отношении друг друга. Джованни Халил нравится чисто платонически, но он ему не до конца доверяет, не любит, поэтому не хочет допускать к себе ближе. Халил и так занял собой все его мысли, но что будет дальше, когда придёт пресыщение и секс превратится в чисто механический акт? Халил же, наоборот, всё сильнее влюбляется в Джованни и разрывается между тем, имеет ли он право проявить инициативу (личное), или должен откликаться только на желания Джованни, который сейчас занимает по отношению к рабу положение господина. И еще у него есть огромная потребность в ответных объятиях и любовных чувствах, которые он никогда не получал в награду за своё искусство. И здесь у героев есть совпадение, которое их как раз и разъединяет: возбуждать и соблазнять любовника — работа, искусство шлюхи, получать ласку — внутренняя потребность. Соответственно, им для получения удовольствия нужно быть одновременно и шлюхами, и искренне друг другу доверять.

***

Джованни убрал железный поршень обратно в лекарскую сумку и так же не торопясь вынул из неё маленький кувшин с маслом. Обернулся. Голый Халил сидел теперь на коленях на самом краю мокрой, расстеленной на полу ткани, и не сводил глаз с флорентийца, пытаясь предугадать его дальнейшие пожелания. «…чистить твои кишки мне не в удовольствие, но я это буду делать, чтобы получить собственное наслаждение», — Джованни вспомнились слова Михаэлиса, произнесённые в далёком прошлом. Всё верно — проделанные манипуляции не распаляли желания, за ними должны следовать долгие ласки, чтобы тело вновь запылало огнём, а член наполнился силой. Джованни, храня затянувшееся молчание, подошел к лохани, поставил рядом кувшин, снял с себя башмаки, медленно разделся, оставив шоссы и брэ лежащими на полу, и залез в горячую воду. — Иди ко мне! — он махнул рукой восточному рабу, пытаясь подтянуть согнутые ноги так, чтобы осталось достаточно места. Однако Халил сначала двинулся к стойке, где стоял таз для умывания, взял с неё короткое полотенце и, обойдя кругом лохань, присел рядом на колени. Он опустил полотенце в воду и принялся растирать им плечи и грудь Джованни, при этом постоянно пытался заглянуть в лицо, как бы спрашивая: «всё ли верно я делаю»? Вот этот взгляд тёмных глаз как раз и сводил с ума, заставляя мечтать о сладких поцелуях. Халил внезапно улыбнулся, трогательные ямочки появились на его щеках, их так и хотелось лизнуть кончиком языка, чтобы почувствовать вкус кожи, странный, казалось — годами питавшийся благовонными восточными маслами. — Нет, ближе! Восточный раб чуть подался вперёд, не отводя взгляда, и внезапно заговорил: — Стан твой, мой синьор, подобен газели, пьющей воду из ручья. Кожа — белее молока, волосы — стадо золоторунных овец, глаза — как отражение неба в прозрачном озере, уста подобны соцветьям лилий, с которых капает мёд, — он осторожно протянул руку к лицу Джованни. Потрогал волосы, провёл пальцами за ухом, как бы заворачивая за него прядь, коснулся лба, разгладил бровь большим пальцем, очертил скулу, провел по кромке губ, спускаясь к подбородку. — Твоя красота совершенна, и мне, твоему рабу, не нужно ничего большего, чем созерцать её! Служить тебе! Возьми меня так, как ты захочешь. Мелодия мавританских слов завораживала, тихим напевом вливаясь в уши. Кроткая покорность и полное согласие казались чем-то новым и неизведанным: восточный раб вручал ключи от всех дверей, заведомо соглашаясь на любой исход — от грубого насилия до утончённых ласк. Повинуясь жесту, Халил уместился коленями между ног флорентийца, выгнулся и упёрся руками в его плечи. Джованни поддержал его за бёдра. «Давай!» — мысленно побуждая к действию, он сам потянулся за поцелуем, сплетаясь языками с любовником, посасывая будто зрелый плод с чуть надорванной кожицей и тающей во рту мякотью. Его руки гладили упругое тело Халила, заставляя всё ниже прогибаться в пояснице, почти укладываться сверху, задевая затвердевшим членом не менее крепкий и наполненный желанием член флорентийца. Гибкий восточный раб податливо склонялся и двигался навстречу проникающим в него пальцам, чуть постанывая. Джованни приоткрыл сомкнутые наслаждением глаза, и с удивлением обнаружил, что Халил свои не закрывает, только мутнеет взглядом, отрешаясь сознанием. «Ну, хватит!» — Джованни прервал поцелуй. Вода остывала медленно. Яркие лучи солнца, прорывавшиеся в комнату, освещали место, где стояла лохань. В воздухе золотились пылинки, и казалось, что тёмное тело Халила подсвечивается со спины, купаясь в чудесной метели то и дело вспыхивающих искр. Восточный раб без слов догадался, что нужно флорентийцу. Он осторожно приподнялся, придерживаясь за стенки лохани, позволив Джованни встать во весь рост, жадно слизал капли воды, стекающие по внутренней стороне бёдер, вырывая из груди своего хозяина лёгкий вздох. Прикосновение губ и языка вызвали дрожь в коленях. Джованни откидывал непослушные пряди волос, собирая их в горсть на затылке Халила, и не мог оторвать взгляда от головки собственного члена, то исчезающей в гладких, чуть ребристых глубинах, то вновь появляющейся на свет из плена твёрдых и умелых губ. Восточный раб отсасывал тщательно, не проливая ни капли слюны. Гладил и перекатывал пальцами тугую мошонку, задавая ритм, и пару раз натужно дышащему и уплывающему сознанием Джованни показалось, что он подошел к той черте, когда выплеснет семя. Однако пальцы Халила управляли им не хуже пут, что накладывал аль-Мансур. — На кровать! — прошептал Джованни, пытаясь мысленно остудить себя и насладиться долгим соитием. Он немного перевёл дух, вылез из лохани, наклонился, чтобы поднять оставленный кувшин с маслом, повернул голову к кровати и замер. Халил уже стоял поверх покрывала на четвереньках в той самой развратной позе, на которую способна только шлюха. Внутри, словно громкий колокол, прогудел привычный вопрос: «Желаете взять меня так, синьор, или на спине?» Джованни застонал от пронзившей его внутренней боли и затряс головой. «Гадко! Отвратительно! Восточная шлюха!» Халил внезапно повернул голову, мгновенно прочитал мысли и отчаяние отразилось в его глазах. Он быстрокрылой ласточкой слетел с кровати и кинулся в ноги флорентийцу: — Простите, синьор! Я сделал что-то неправильно! Я не понимаю! Джованни склонился и погладил Халила по спине: — Мы не в борделе! Не там, где продают себя за горсть монет. Встань, давай начнём заново. Восточный раб поднялся и вновь впился в него взглядом, стараясь предугадать желания. Джованни смягчился: «Может быть, и вправду — не понимает?». Он вновь начал с нежного поцелуя, прижав к себе Халила. Затем медленно развернул его к себе спиной и осторожно подтолкнул к кровати. Заставил привстать на неё на колени, широко расставив бёдра. — На руки не опираешься, я уже предупреждал не раз. Тебе еще рано так мышцы напрягать, — предупредил Джованни и налил в ладонь масло. Прикосновения и поглаживания вызывали в теле Халила дрожь. Растянутый анус легко впустил скользкий член. — Придвигайся ко мне ближе, и медленно… мне важно, чтобы ты не чувствовал боли, — и вновь чувства захлестнули флорентийца: живое и желанное тело отдавалось власти поцелуев, поднимающихся вдоль линии позвонков, ладоней, оглаживающих рёбра и мышцы груди. Вздрагивало и затаивало вдохи, отвечая пальцам, прихватывающим соски, раскрывалось, позволяя проникать и насаживать себя всё глубже, пока Джованни плотно не соприкоснулся грудью со спиной своего любовника и не обнял скрещенными руками. Халил закинул голову назад, открывая шею поцелуям, и часто задышал, вторя вожделенному голосу тела своего любовника и привыкая к распирающей нутро боли, смешавшейся с наслаждением, когда флорентиец заставил его положить руки на собственный член. — Я должен давать наслаждение, а не получать! — попробовал возразить Халил, прерывая речь рваными вздохами, когда Джованни начал двигаться небольшими толчками внутри него. — Заткнись, дурень! — до распалённого действием флорентийца не сразу дошел смысл сказанных слов. — Вот и давай! Я тоже… должен… его давать! Клиентам, патронам, любовникам! Но есть… и другое. Когда ты сам… вкушаешь, теряешь рассудок. Боже, как ты прекрасен! Джованни отстранился, надавил на поясницу Халила, заставляя его распластаться грудью на кровати и дать ему больше места. Вновь вошел в уже приятно скользящую тесноту, позволяющую двигаться размашисто и свободно. Тело превратилось в оголённый узел скрученных нервов, и вот он — долгожданный экстаз, звенящий, разрывающий и выплёскивающий вовне накопленную силу, медленно оставляющую после себя оболочку дрожащего каждой частицей от удовольствия тела. Халил сжал его член внутренними мышцами, выдаивая до конца и мягко отпустил. — Дурень, а сам? Ты же всё чувствуешь! — почти разочарованно воскликнул Джованни, схватил Халила за волосы и разогнул, продолжая медленно его дотрахивать. Встретился с испуганным взглядом, впился в рот жарким поцелуем, накрыл своей рукой застывшую руку Халила и заставил двигать ею вдоль взывающего к довершению чувственного наслаждения зрелого стебля мавританского лотоса. Восточный раб издал два полувскрика или полустона и обмяк в объятиях флорентийца. Потом они опять сидели в лохани, в почти остывшей воде, и Джованни объяснял молчащему Халилу, которого прижимал полулёжа к себе, что любовные отношения могут не только приносить обоюдную радость, но и двое любовников должны хотеть друг друга с равной страстью. — Синьор, — неожиданно откликнулся Халил, вернувшись из своих размышлений, — я могу вылизать твоё тело языком, с пальцев ног до головы, так, что ты получишь несказанное блаженство, и это принесёт мне радость. Можно? Джованни не знал, что на это заманчивое предложение возразить, и согласился. Очнулся он уже на закате дня. Халил спал на его плече и обнимал поперёк груди. Флорентиец попытался вспомнить, сколько раз он успел излить свою страсть, соединившись с восточным рабом и просто от ласк, но сбился. Следовало признать, что восточная шлюха обставила флорентийскую на несколько ходов вперёд. Не просто превзошла своим искусством, но и отняла разум. И еще очень мучил голод. Мать с отцом давно должны были прийти домой, а возвращение сына, который последний раз гостил более года назад — это большой праздник, не только для семьи, но и соседей. «Наверно, в харчевне уже накрыт длинный стол. И ждут теперь меня. А Райнерий оправдывается — мол, устал брат после дороги. Если мать вернулась раньше, то поставила пирог…» — Поднимаемся! — внезапно подскочил Джованни. — Нас ждут на праздник! Халил быстро перетёк в сидячее положение, высвобождая флорентийца, однако сам дальше не двинулся, наблюдая, как хозяин разыскивает на полу брошенные части одежды и кидает на кровать. — Синьор, ты уверен, что мне там можно появиться? Это же христианский праздник! — Это мой праздник, Халил! — Джованни резко остановился и вздохнул, понимая, что не сможет утаить правды. Его спутники видели Райнерия, увидят и Пьетро, и мать с отцом. Они не глупы, пусть и не знают языка, и легко догадаются, что семья их «синьора» живёт в этом доме, а не в Венеции. — Я… я намеренно прошу звать меня синьор, это слово переводится как «господин». Вы с Али не должны привыкать к моему настоящему имени. Я его скоро сменю, и тогда вы будете обращаться ко мне совсем по-другому. Это опасно для вас, понимаешь? — Понимаю, — серьёзно и осмысленно кивнул Халил, выдавая своим видом, что знает многое, что не произносится вслух, но будет в будущем объединять. Восточный раб медленно слез с кровати и подошел к своей одежде, которая лежала аккуратно сложенной там, где он её оставил, когда обнажал тело.

***

На длинном столе, покрытом серой скатертью, стояли зажженные светильники. На блюдах лежали тушки жаренных на вертеле каплунов, переложенные розмарином, и уже своим запахом заставляли обильно выделять слюну. Тёмно-рубиновое вино, что делалось только на винодельнях между Флоренцией и Сиеной, наполняло кружки, подставленные под узкое горлышко кувшина. Густое оливковое масло выливалось прямо на мякоть половинки хлеба и посыпалось солью. Душистые колбаски — флорентийские с чесноком, нурсийские с трюфелями, перуджийские с пряными травами — были порезаны тонкими кольцами и подавались по кусочку, на каждый тренчер [1] гостя. Фиданзола их поймала еще на лестнице со второго этажа. Наобнимавшись с Джованни, мать внезапно обратила внимание на Халила, желающего больше превратиться в бесплотную тень, чем явиться перед гостями. — Это же не Михаэлис! — она чуть отстранилась и с подозрением вгляделась в лицо сына. — Всё верно, — спокойно, прямо ей в глаза ответил Джованни. — Михаэлис сейчас в Агде, а я еду к его брату в Болонью. У Халила есть общие дела с Мигелем Мануэлем, и он отправился со мной. Под моей защитой. — Джованни, когда ты найдёшь себе жену? — он не ожидал от матери такого вопроса, и сказанного достаточно суровым тоном. — Да, ты грешил, всё верно. В прошлом. Но ты уже взрослый мужчина, — Фиданзола рассеянно развела руками по сторонам, — уже как-то стыдно перед людьми… перед Господом!

***

[1] тренчер — это общее название для прототипа индивидуальной тарелки. Иногда это круглый сухой хлеб, на который накладывали еду, или круглая плоская тарелка из дерева. Здесь я имею в виду прямоугольную деревянную дощечку.