Minority (Ученик палача-4)

Внизу раздались приветственные возгласы Райнерия-старшего, и Фиданзола поспешила спуститься. Это пришло семейство Гвичарди, их соседи и друзья, которым принадлежала пекарня напротив постоялого двора Мональдески. У самого синьора Гвичарди было двое сыновей, невестки, куча подросших внуков и еще трое племянников от почившего брата, которые тоже пришли с женами. Племянникам принадлежала мельница вверх по течению Арно, поэтому эта семья была достаточно зажиточной и уважаемой. Джованни пришлось слепить улыбку на лице, и пока он раскланивался и ритуально целовался со всеми пришедшими гостями, бдительный Райнерий незаметно увёл Халила на кухню. Соседям был показан только Али, сияющий любезностью как серебряный солид, непрерывно кланяющийся и приглашающий присесть за стол: «Prego, signori!». Вторыми приглашенными были члены семейства Рамполли — родители Кьяры. Пока шумные гости рассаживались за столом и приступали к трапезе, Джованни оказался допрошенным с пристрастием главами семейств о своей жизни в Авиньоне. Фиданзола и Пьетро скрыли истинную цель своей поездки, поэтому пришлось вдохновенно подыграть матери и брату, рассказывая о непогоде и морских штормах, что так надолго задержали путешествующих, и о собственной мнимой болезни, приковавшей к постели почти на целый месяц. За это время гости успели распробовать щедрое вино и перешли к обсуждению городских дел. Джованни с удивлением для себя узнал, что Ванни Моцци щедро ссуживает деньги, пытаясь набрать влияние в сестьерах, и выкуп пустующей башни семьёй Мональдески состоялся именно благодаря помощи влиятельного патрона. Джованни не преминули вручить на руки его «крестника» — Джованни-младшего, сына Райнерия. Ребёнок вовсе не был похож на ангелочка: задумчивый, с большими залысинами на черепе, «фамильными» яркими глазами и постоянно мусолящий жесткий хлебный сухарь из-за режущихся зубов. Флорентиец попробовал его заинтересовать блеском серебряной монеты, но ребёнок ухватил пряди его волос и резко, до боли, дёрнул на себя. Угукнул и радостно заулыбался. Кьяра поспешила к ним с другого конца стола, чтобы спасти положение, но Джованни жестом её остановил. Ухватил младшего за вихрастый чуб и тоже потянул. Ребёнок перестал улыбаться, на его лице отразилось удивление, и он еще крепче сжал кулачок, получая в ответ от Джованни равнозначную боль. Волосы флорентийца были отпущены, но схвачены вновь, как только младший оказался на свободе. Эта игра повторилась несколько раз, пока ребёнок не захныкал и не запросился на руки к матери. Голову Кьяры скрывал чепец, но запускать под него пальцы и дёргать за волосы можно было без болезненных последствий. Передавая ребенка в руки матери, Джованни невольно задержал взгляд на проёме открытой двери, после которой начинался тёмный коридор, ведущий в кухню. И готов был поклясться, что в его сумраке пряталась, скрытая тенями, фигура восточного раба, не сводящего с него глаз. Джованни подозвал к себе Али, занимавшегося тем, что доливал вино в кружки. Шепнул на ухо, чтобы никто не заподозрил, что он говорит на мавританском языке: — Узнай у Халила — он сыт, вдоволь наелся? Если нет, то скажи, что я буду недоволен, если он станет голодать, чтобы держать свои кишки пустыми. Али кивнул и исчез. Джованни отвлёкся на весёлый рассказ синьора Гвичарди, порядком раскрасневшегося от вина, о том, как один суконщик был обманут нищим монахом, попросившим у того всего лишь ленту, чтобы прикрыть наготу. — Синьор, — зашептал Али на ухо. — Халил просил передать, что набьет брюхо до отвала, если его господин изволит отдыхать этой ночью. И еще просил дать ему чудодейственную мазь, которой ты его лечил в первый день плавания. Но он мне так и не сказал, что именно, ты, синьор, ему лечил. — Занозу в пальце, — с равнодушным видом ответил Джованни, удовлетворяя любопытство Али. — Передай, что всё получит! Их перешептывания не ускользнули от внимания гостей, и пришлось рассказать историю о чудесном исцелении сицилийского рыцаря молитвами Его Святейшества, за что тот подарил мавританского мальчишку Джованни, который всячески поспособствовал тому, чтобы просьба рыцаря дошла до понтифика. Слухи об осуждении францисканцев-спиритуалов уже долетели и до Флоренции и были восприняты по-своему: раньше в проповедях на площадях говорили о том, что ради спасения души необходимо отказаться от богатства и вести жизнь в крайней бедности, теперь же заговорили больше о делах милосердия и пожертвования, не осуждая каждодневных трудов для приобретения богатства. Изменение настроений означало внутреннее освобождение от гнетущих мыслей, что каждое заработанное сверх меры сольди таит в себе опасность приблизиться к роскоши, а не к спасению души. — Я так рассуждаю, — заговорил Витторио Рамполли, делая размашистый жест рукой и обводя стол. Эта семья занималась изготовлением дорогой конской сбруи. — Я продаю свой товар в Болонью, Сиену, Урбеветери и Витербо, у меня известные клиенты. Если они могут заплатить на сотню сольди больше, то часть этих денег я могу потратить на новую одежду и обувь, часть — на свежее мясо. Заработают и сапожник, и мясник. И я еще смогу выделить долю от этих денег церкви святой Маргариты. А если мы все сложимся, весь наш приход, вот из таких остатков от прибыли мы сможем купить золотые подсвечники на алтарь. И все станут участниками богоугодного дела, чем кормить мнимых нищих и всяких беглых монахов! Монахи должны жить в монастырях, молиться. И это — их главная работа! Речь синьора Витторио была радостно поддержана. Джованни украдкой взглянул на свою мать. Фиданзола улыбалась через силу, сминая в руке край своего платка. Ее стало жалко: их семья насильно стёрла воспоминания о Стефано из своей жизни. Мать сходила с ума в молитвах и напрасных надеждах. Нерастраченные силы, которые раньше предназначались на волнения за одного сына, переполняли ее, и Фиданзола теперь вознамерилась устроить благополучную судьбу своего второго сына. Джованни нахмурился, чутко ощущая, что простым разговором всё это не закончится: «Я вспомнила! — донеслась до него реплика синьоры Гвичарди, — дочь моей сестры недавно овдовела, от предыдущего брака остались две девочки, а её отец, то есть муж моей сестры, он в Пистойе нотарием работает, как раз будет не против. Там и приданое хорошее». Джованни вновь устремил своё внимание в тёмный проём, но там было пусто. Отвернулся, пытаясь сосредоточиться на разговоре Райнерия-старшего с младшим Гвичарди о предполагаемых поставках зерна и рассуждениях, будет ли этот год урожайным. — Вот, попробуй сладкое! — Пьетро внезапно оказался у него за правым плечом и подсунул под руку маленькое деревянное блюдце с запечёнными в тесте сухими яблоками в меду. — Райнерий ждёт у входа в дом, нужно поговорить. Они расположились снаружи за небольшим столом прямо напротив освещенного окна харчевни. Изнутри доносился громкий гул голосов и отдельные фразы, способные надёжно скрыть то, о чём пойдет разговор между братьями. Джованни обеспокоился, что его сейчас попросят покинуть родной дом из-за содомии, но речь пошла совсем о другом. Братья хотели знать, что он думает об исчезновении Стефано: жив или мёртв? — Молитесь как об усопшем, — уверенно ответил он. — Стефано сел на корабль, плывущий на Майорку, корабль утонул во время шторма, никто не выжил. Не спрашивайте меня, как я узнал, но наш брат — погиб. Братья выглядели расстроенными. Замолчали надолго. Затем Райнерий вновь заговорил: — Отец хочет, чтобы ты остался жить во Флоренции. Открыл с Пьетро нотариальное дело. У тебя есть право работать нотарием, вступишь в гильдию, сделаешь Пьетро своим помощником. Отец собрался поговорить с синьором Моцци, чтобы тот ссудил вам денег и оказал покровительство. В нашем доме уже лежит одно обязательство от синьора Моцци, что тот оплатит твоё обучение в университете. Если он так хочет дать тебе денег, то ты можешь их забрать иным путём. — Как здоровье синьора Моцци? — недовольный этим общим семейным замыслом Джованни решил переменить тему. «Райнерию постоялый двор, Пьетро — своё дело». И опять родная семья собирается, себе в угоду, принести в жертву мечты именно Джованни. — Ходит с палкой, но почти полностью выздоровел. Уж очень крепкий старик! — восхитился Райнерий и продолжил рассуждать дальше. — Но ты не ответил. Зачем тебе Болонья? Чтобы получить диплом лекаря, а потом вновь искать себе место? Спать с покровителями? У тебя будет своё дело! Не хочешь заводить семью? Сделай своим домом башню. Пожалуйста! Тебя никто не упрекнёт, что ты творишь грех с рабом-мавром! — Каким мавром? — удивлённо встрял Пьетро. — От меня опять что-то скрываете? — Не скрываем! — убедительно ответил Райнерий, показывая пальцем на брата. Джованни только плечами повёл. — Вот Джованни теперь уважаемый человек, телом своим не торгует, слугу-мавра содержит. Не мальчика, мальчик второй, а первый — тот парень, которого ты на кухне видел, тебя постарше. — А-а-а… — многозначительно протянул Пьетро. — Проклятие! — простонал Джованни и схватился за голову. — Хотел бы я помочь, хоть чем-то, но… — А ты не торопись! — вкрадчиво продолжил Райнерий. — Подумай! Я матери скажу, чтобы с женитьбой к тебе не приставала. В родном городе куда уж проще жить, чем скитаться. Подумай, мы не торопим. К синьору Моцци сходи, спроси у него совета. Доберись до него раньше, чем отец придёт уговаривать. Может быть, сможем все как-то договориться! А теперь вернёмся, чтобы нас не хватились, — он дружески похлопал Джованни по плечу. Гости разошлись ближе к полуночи. Мужчины семьи Мональдески дружно убирали столы, расставляли по местам, иногда толкаясь, тащили пустые блюда в сторону кухни, где Фиданзола мыла посуду в большом тазу. Халил помогал — вытирал чистые чашки полотенцем. Кьяра уже давно ушла в комнаты укладывать детей спать и позвала Али с собой. Затем Пьетро остался в общем зале подметать пол. Райнерий расставлял посуду по шкафам. Родители тоже отправились спать. — Я видел, как ты на меня смотришь, — Джованни улучил время, пока братьев не было на кухне, и прижался к спине мавра, кратко целуя в шею. — Христианский праздник тебя утомил? — Нет, — прошептал Халил, накрыл его руки поглаживающие по животу своими ладонями и повернул голову в полупрофиль. — Вы очень весёлые. Мужчины сидят за одним столом с женщинами. Все пьют вино. Это так странно! У нас дома разделены на две половины. Друзьям хозяина запрещено заходить на женскую. А уж целовать чужих жён, дотрагиваться до них! — Но разве ваши мужчины совсем обделены женским вниманием? Или мужским? — игриво продолжил Джованни, от количества выпитого вина в голове еще шумело, хотелось выйти из душной кухни на свежий воздух. — Только рабы. С чужими женщинами — запрещено. — А рабам с рабами? Неужели у тебя никого не было, кого бы ты любил? — продолжил допытываться Джованни. Он провёл рукой по убранным в косу волосам мавра, отодвигая в сторону, чтобы добраться губами до чувствительного затылка. — Запрещено без разрешения хозяина. Не было, — спокойно ответил Халил на оба вопроса, сохраняя достаточно серьёзное выражение лица и не проявляя больше никаких эмоций. — Какой же ты бесчувственный! — пьяно упрекнул его флорентиец и зевнул. — Пойдём спать. Деревянные мостки без перил, перекинутые между домами, в кромешной тьме представляли опасность. Пока Халил поднимался наверх за дополнительным светильником, Джованни пытался надышаться свежим ночным воздухом, сидя на одном конце мостков и свесив ноги в пустоту. Хмель не хотел уходить из головы и казался спасением от того роя мыслей, что в ней появлялись и кружили. Разговор с братьями окончательно смутил то, что было простым и понятным враньём как самому себе, так и окружающим. «Если я сейчас неожиданно просто подамся вперёд, не удержавшись, то что случится? Это же совсем непредсказуемо — вот так оттолкнуться и отдать себя в руки Господа!» А затем ужаснулся своих же мыслей. Зыбкий огонёк спускался всё ниже по лестнице, пока с той стороны не появился Халил с двумя лампадами в руках. Он их оставил на пороге, а сам довольно решительно подошел к расслабленному Джованни, чуть встряхнул за плечи, приводя в сознание. Восточный раб чувствовал себя на мостках столь же уверенно, будто гулял по широкому тракту. Джованни и не заметил, как они оказались уже по ту сторону, в башне. Халил раздел его, обтёр тело влажной тряпицей и уложил на кровать. Флорентиец достал из своей лекарской сумки, протянутой любовником, обещанную мазь, предложил помощь: размазать её членом изнутри. Рассмеялся своим же словам и мгновенно затих, погрузившись в сон, подобно задуваемому огню на кончике фитиля.