THE SUN THE SUN THE SUN

Твик делает всё возможное, чтобы отсрочить встречу со Стэном. Зависает в интернете как можно дольше. Собирается целую вечность. С надеждой спрашивает мать, не надо ли ей что-нибудь, на что ожидаемо получает отрицательный ответ. Когда надо, у неё, естественно, нет необходимости нагрузить его неоплачиваемой, монотонной работой. В итоге, конечно же, он идёт на сеанс, стараясь не наступать на трещины, нарочито медленно. Дело даже не в самой компании, а в том, что он не любит ходить в кино. Нельзя остановить на необходимом моменте, когда ты слишком сопереживаешь персонажам. Нельзя промотать неприятное или страшное и приходится сидеть, уткнувшись другому человеку в плечо. Нельзя делать ничего параллельно, потому что в кино темно, а свет телефона мешает другим людям. Но он же не мог сказать Стэну: — Извини, я согласился, потому что я слабохарактерное чмо, которое способно отказывать только людям, которых я либо не знаю, либо знаю очень хорошо, так что извини, что ты просрал на меня свои деньги и изменил свои планы. Так что Твик прибыл на место. Опоздав на пятнадцать минут. Но Стэн всё ещё стоял, с улыбкой глядя в телефон. Сегодня он выглядел даже довольно неплохо. На тёмных блестящих волосах — как раз достаточно взлохмаченных, чтобы это выглядело непринуждённо, а не неряшливо — нет дурацкой шапки. На широких плечах — красная в чёрную клетку рубашка, а на длинных ногах — рваные джинсы. Это странно, что они с его парнем так похожи, но при этом такие разные. Крейг всегда был таким аккуратным, даже когда надевал не накрахмаленные рубашки, сверкающие чистотой ботинки и брюки с идеально прямыми стрелками, а джинсы и толстовки. Но в них обоих было нечто его завораживающее. Твик всегда питал определённую слабость к высоким красивым брюнетам. И он вновь ощущает острое, неприятное чувство вины перед своим отсутствующим в городе парнем. — Привет, — он здоровается неловко, — прости, что опоздал, — он не имеет этого в виду, но всё равно произносит. — Ничего страшного, — Марш вновь улыбается, — в отличие от Крейга, у него белоснежные, ровные и очень острые зубы, — как раз реклама закончилась. Это странно: обычно все хоть немного, но злятся, когда он опаздывает. Особенно всегда злился Кайл. Надувался так и зло-зло спрашивал: «Ты что, не можешь хоть раз прийти вовремя?!» Тогда он невыносимо обижался, но сейчас невыносимо скучал по этим сердитым словам и тому, как Брофловски сердито складывал руки на груди. К счастью, билеты были взяты на последний ряд, а значит они никому не помешали. Люди всегда так на тебя смотрят, если ты мешаешь просмотру фильма. Ещё лучше было бы, если б Стэн не предпринимал многочисленных попыток к нему прикоснуться. Он постоянно так делал, но ещё никогда его попытки не были столь агрессивно-назойливыми. Однако, после того как Твик отшатнулся в очередной раз и нечаянно задел чужое ведро с попкорном, перевернув его, Марш свои поползновения прекратил. Фильм был… ничего. Твик любил фигурное катание, отчасти потому, что все женщины в его жизни — даже мать — его обожали. В средней школе ему довольно часто приходилось водить Тришу на фигурное катание: у Крейга было дурацкое неудобное расписание, а Такеры-старшие работали целыми днями. Она была неплоха, но в итоге решила, что профессиональный спорт — это не для неё. Посмотрев фильм, Твик порадовался этому лишний раз. Столько жертв! Столько падений — и всё ради того, чтобы отблистать несколько лет и исчезнуть. Нет, уж лучше жить спокойной тихой жизнью, наслаждаясь простыми радостями. Хотя во всех этих прыжках и было нечто на пределе человеческих возможностей, завораживающее. И уж последнее, что он запомнил в этом фильме, — это любовь. Любви там точно не было. Муж спортсменки фактически сломал ей жизнь. Нет, то есть она, может, тоже была не ангелом, но то, что между ними были довольно ебанутые отношения, отрицать определённо нельзя. Кроме того, это ведь фильм. В детстве Твик не очень хорошо разделял условную реальность фильмов и книг и мир вокруг, так что Крейг до бесконечности, словно заезженная пластинка, повторял своим важным, серьёзным голосом, что всё это не настоящее и переживать не из-за чего. До дома они пошли вместе. Твик, естественно, этого не хотел: общение со Стэном Маршем уже сидело у него в печёнках. Но они жили прямо напротив друг друга, и бежать в противоположенную сторону было бы нелепо и странно. Твик не хотел бы выглядеть нелепым и странным. — А он ведь её любил, знаешь? — у Марша красивый голос, но в последнее время от него Твик, скорее, вздрагивает. — Ты про фильм? Если да, то он не про любовь, он про сломанных людей и про спорт. — Но ведь сломанные люди тоже умеют любить, — говорит Стэн, и они замирают друг напротив друга, — и ты как никто другой должен это понимать. Сейчас только восемь вечера, но на улицах уже темно. Но знакомые с детства окна чужих домов, свет уличных фонарей и присутствие другого человека должны его успокаивать. Только вот почему-то от них ещё страшнее. Как и от мысли, что сейчас ему как-то мягко придётся отшить Стэна. За последнюю неделю неприятные подозрения только укрепились. Даже если бы у него не было парня, с которым они прошли огонь и воду, который ходил к нему в больницу каждый день, который, конечно, может быть тем ещё занудой, но который умеет делать совершенно потрясающие снимки и поступками выражает то, что многие неспособны выразить словами… Даже если б у него не было Крейга, он бы не стал встречаться со Стэном. Ведь находить человека привлекательным и доверять ему — это две совершенно разные вещи, которые не всегда пересекались. Но когда Марш берёт его за руку, что-то объясняя, поднимая её, то на его запястье становятся видны ярко-красные буквы. И он говорит совсем не то, что собирался. — Это… Это моё имя, — произносит Твик, — у тебя на руке. Моё имя. Стэн не отвечает — лишь смотрит на него кристально-холодными серыми глазами. И от их взгляда Твику становится глубоко не по себе. Он ждёт чего-то — отрицания, извинения, отговорок. Но вместо этого получает лишь тихое, но уверенное: — Да. Шрамы на его запястье глубокие. Их явно наносили несколько раз — новые поверх старых. Буквы не тонкие, а размазанные, толстые. Твика мутит от одного взгляда на них, он не понимает: за что? Что он такого сделал Стэну, чтобы тот вырезал его имя у себя на руке. — Почему? — Потому что я люблю тебя. Когда Твик слышит эти слова, ему хочется закричать. Потому что он твёрдо знает, что к любви это не имеет никакого отношения. Потому что паника, пожиравшая его последние несколько месяцев, наконец-то обрела лицо, тело и голос. Мальчика, который нравился ему в четвёртом классе, — спокойного, тихого, славного, безопасного Стэнли. Говорившего с любовью о своей собаке. Пытавшегося сохранять здравый смысл в любой ситуации. Влипавшего в различные потрясающие и безумные приключения. За которым Твик был готов бегать хвостом, ради которого соврал, что у него нет друзей, в своё время, наступал на горло своей тревожности и личности… Мальчика, которого больше не было. Вместо него был монстр. Монстр, в стихах обещавший взять его силой и разрушить его жизнь. Одержимый. И поэтому он подавил поднявшуюся внутри волну тоски, жалости и сентиментальности, но на всякий случай уточнил: — Это ты писал эти чёртовы стихи. — Да. Но я думал, они тебе нравятся! — Нет, Стэнли. Они мне не нравятся. Во-первых, потому что мне не нравишься ты. Во-вторых, потому что у меня есть парень, которого я люблю. В-третьих, они пугающие и хуёво написанные, так что оставь меня в покое, и больше не подходи ко мне, и не разговаривай со мной, понял? И сходи уже к врачу, блять! Он уходит, не оборачиваясь и не дожидаясь ответа. Независимо от поведения Марша он отправится в полицию. С такими вещами лучше не шутить. Всю дорогу он чувствует на себе прощальный взгляд Стэна, прожигающий ему спину.