Все или ничего

Чужой распутно выгибается на каменном алтаре, запрокидывая голову, и у Корво дрожат руки. Особенно левая, за которую Чужой схватил его, удерживая от падения. Впервые — за пятнадцать лет их знакомства — Чужой его коснулся. И это будто прорвало плотину: Корво с головой накрыло желаниями, которые раньше разбивались о мысль, что перед ним недосягаемый бог. — До самого конца я думал, что смогу сбежать, — произносит Чужой совершенно равнодушным тоном — и это сбивает, не дает сосредоточиться на произносимых словах. Отрешившись от их смысла, Корво медленно гладит взглядом открытую шею Чужого. — Я боролся, но веревки лишь рвали мою кожу, пока я не обессилел. Корво будто подталкивают в спину. Он делает еще шаг к алтарю, нависает над Чужим, заглядывает в его непроницаемо-черные глаза — что он хочет там разглядеть, он и сам не знает. Чужой неизменно спокоен, он лишь чуть заметно приподнимает брови. И даже когда Корво хватает его за запястья, вжимая всем своим весом в холодный камень, он только снова откидывает голову на жертвенник и продолжает говорить: — Когда нож коснулся моего горла, я понял, что ждал слишком долго. Острый кадык дергается, но как бы Корво не всматривался, он не может разглядеть на гладкой коже и следа шрама от того ножа. Замолчавший Чужой не шевелится. Корво отпускает одну его руку и медленно проводит ногтем поперек его горла. — Чего ты ждешь сейчас? — Корво редко разговаривает, из-за этого у него всегда чуть хрипловатый голос. Но то, как низко и жадно его слова звучат сейчас, пугает его самого. — Жду, Корво? — Чужой еще сильнее запрокидывает голову, откровенно подставляя обнаженную шею под прикосновения. У Корво пересыхает во рту и снова начинают дрожать пальцы, но он все равно скользит ими ниже, к уязвимой ямочке между ключиц. — Стоит спросить, чего ждешь ты, — Чужой не улыбается, не хмурится, не поджимает губы — его лицо безучастно, как и всегда. Но в полуприкрытых черных глазах Корво чудится отблеск любопытства. — Что еще они с тобой делали? — уходит от ответа Корво: он просто не знает, что сказать. — А что ты хочешь сделать, Корво? — Чужой тоже не в настроении отвечать. Внезапно он весь обмякает и будто растекается по алтарю. Корво сглатывает и отпускает вторую руку Чужого; тот все равно не двигается. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — наклонившись, он шепчет Чужому на ухо. За вопросами без ответов так удобно скрывать собственную растерянность: Корво никак не может взять себя в руки, не может понять, почему Чужой до сих пор ему подыгрывает. Он утыкается носом Чужому в волосы и жадно втягивает воздух — но от того ничем не пахнет: ни ворванью, ни морской солью. Ничем, чего Корво мог бы ожидать. — Когда кровь хлынула из раны, я стал богом, — Корво уже и не помнит, на какой именно вопрос отвечает Чужой. Тут же он поворачивает голову, удобнее подставляя шею — и невозможно сдержаться. Корво выдыхает и ведет кончиком языка от его мочки ниже, губами ловя вибрацию следующих слов. — И теперь я не способен чего-то хотеть, — договаривает Чужой, и Корво каменеет, но уже через миг выдыхает: — Врешь. Потому что едва заметная дрожь, что сотрясает Чужого, ему точно не чудится. Как и легкий выдох, срывающийся с его губ, когда Корво прикусывает его кожу. — Перед тем, как выбраться из Бездны, Далила нашла это место. Оно изменило ее. А она изменила меня... — а вот голос Чужого звучит по-прежнему бесстрастно. Только затянувшаяся пауза выдает, что он не так спокоен, как кажется. — Далила теперь часть меня. И мне это не нравится, — договаривает Чужой, и Корво наконец отстраняется. — Ты хочешь вернуть все, как было прежде? — уточняет он, надеясь хоть сейчас получить прямой ответ. Когда Чужой, подумав, щурится и едва заметно кивает, Корво продолжает спокойно, без грана сомнения: — Я уничтожу ее. Теперь не только за Эмили, но и за Чужого. — Но тебя-то появившиеся у меня желания совершенно очевидно не смущают... — Чужой делает вид, что не понимает. Или не понимает в самом деле, что Корво — не фанатики, принесшие его в жертву, не считаясь с его желаниями. — Они смущают тебя, — пожимает он плечами и встает. Хочется немедленно вернуться, снова ощутить губами прохладу и гладкость кожи Чужого, оставить на ней след, узнать, нравятся ли ему эти прикосновения... Корво сжимает кулаки и отступает еще дальше. — Продолжим разговор, когда с Далилой будет покончено? — в последний миг в его слова закрадывается вопрос, и он проклинает себя. Чужой садится на алтаре и склоняет голову к плечу; его руки расслабленно лежат на коленях. Впервые на памяти Корво он так неподвижен. И он молчит. У края парящего в Бездне острова зажигается нестерпимое сияние. Корво разворачивается и уходит в свернувшийся воронкой свет, заставляя себя не оглядываться. *** Когда Далила мертва, Эмили вновь восседает на троне, а страна приведена хотя бы в относительное подобие порядка, Корво находит в трущобах Дануолла недавно заброшенное святилище — и ждет. Мерцает ворвань в фонариках, покачиваются лиловые занавеси, тихо шепчет руна. Чужого нет. Вздохнув, Корво разворачивается и уходит, снова заставляя себя не оглядываться. Молчание — тоже ответ. А Чужой всегда оставляет последнее слово за собой. ...Корво понятия не имеет, что смерть Далилы не избавила Чужого от желаний. И что закончить разговор им еще доведется, но только после того, как Чужой исполнит самое заветное из них — снова жить.