Осмелившись желать тебя

Воздух был насыщен пряным вином и дымчатым ароматом жареных каштанов, чем сильно отличался от соленого морского запаха нашей летней идиллии. Последние три месяца я провел в каком-то маниакальном забвении, пытаясь сосредоточиться на школьных заданиях и игре на фортепиано, однако безрезультатно — они так и не помогли отвлечься. Сентябрьский телефонный звонок Оливера взбудоражил и привел в восторг, так что я покачивался на туго натянутом канате подавленных эмоций. — Я должен был жениться следующей весной, — произнес его голос, казавшийся таким чуждым и холодным. Его трансатлантическое звучание как будто упрекало меня, заставляя чувствовать себя маленьким и несущественным, как слуга, которому сообщали, что ему нужно тщательно проветрить комнаты перед возвращением хозяина. — Ты все еще там? — спросил он после продолжительного молчания на моем конце. — Почему ты говоришь «был»? Теперь замолчал он. Мое сердце так сильно билось о ребра, что я боялся, что они переломятся. О если б этот грузный куль мясной мог испариться! — Я отменил, — сказал он, спасая меня от боли. — Послушай, мы обсудим это при встрече. Я терпеть не могу говорить по телефону; это просто рассадник для недоразумений. Я бы не хотел, чтобы ты каким-то образом чувствовал себя обязанным или ответственным. — Ты сказал, что заплатишь за на ... за то, что произошло между нами. — Я не это имел ввиду. — А что? Оливер вздохнул, но хотя он был далеко, и я не мог смотреть ему в глаза, мне удалось уловить скрытую за раздражением нежность. Нить между нами так и не оборвалась. — Ты еще так молод, тебе легче забыть и двигаться дальше. Для меня все по-другому, вот что я имел в виду. Это естественно, и я не злюсь на тебя. С моей груди спал тяжкий груз. Впервые с августа я мог дышать, не ощущая в легких осколка льда. — Я все еще чувствую, как твоя кожа ласкает мою, — прошептал я, и он не смог сдержать стон. — Ты убьешь меня, если не остановишься, — пробормотал он. — А ты убьешь меня, если остановишься, — ответил я. На этом наш разговор закончился, так как его окликнул один из учеников.

***

С тех пор он позвонил лишь один раз и поговорил с отцом; это был длинный разговор, о котором мне ничего, кроме голых фактов, не сообщили: Оливер приедет к нам и останется на две недели до Эпифании, после чего улетит в Сан-Франциско, где ему предложили должность профессора в одном из университетов. Я спросил, почему так далеко от Нью-Йорка, но отец лишь смерил меня одним из своих сардонических взглядов, который означал: «Ты прекрасно знаешь, почему». Я не решился давить, боясь сломать те хрупкие стены, которые построил вокруг скудных фактов о новообретенной свободе Оливера. Мы с Марсией возобновили нашу дружбу, как будто ничто не вмешивалось, стремясь бесповоротно (как я считал) ее изменить. Это должно было обрадовать меня, но вместо этого заставило сомневаться в том, что произошло между мной и Оливером: что, если он намеревался свести нашу страсть к обычным платоническим отношениям? Меньше всего меня устраивала легкая дружба, когда тебя хлопают по спине и отечески подмигивают — это означало бы, что наша связь была всего лишь летней забавой. Ты бы не поступил так со мной, верно, Оливер? Не после Рима, где мы страстно целовались, несмотря на то, что меня только что стошнило и на нас глазели прохожие. Не после того, как мы разделили все интимные тайны, которые наши тела обычно прячут от мира. Ты можешь забыть меня, если хочешь, но не позволяй быть просто приятелем.

***

Я решил, что Бах в интерпретации Глена Гульда идеально подойдет для моего мрачного настроения. Конечно, я не надеялся когда-либо достичь его высот, но мне нравилось напевать себе под нос, как делал он во время игры. Сегодня вечером этот трюк поможет мне сосредоточиться на музыке, пока Оливер и мои родители пьют у камина пряное вино. Мы пожали руки, и я был очарован твоим толстым кашемировым свитером; волны тепла скатывались с твоего тела, как море расплавленной лавы. Я не мог смотреть тебе в глаза, но мой взгляд метался, собирая впечатления о тебе, как разрозненные фотографии Полароида: твоя небритая щека, зачесанные назад волосы, золотой проблеск Звезды Давида, обесцвеченный деним джинсов. И твой запах, дымчатый, земной, который мечом нацелился в мой пах. — У тебя волосы стали длиннее, — сказал ты, и я пробормотал, что шее так теплее. — Мне нравится, — был твой ответ, и почему-то я почувствовал себя так же, как тогда, когда ты разминал мое плечо — ошеломление и раздражение из-за того, что ты мог сделать это так легко, а я не был способен ответить с той же веселой беззаботностью. — Спасибо, — пробормотал я и сбежал. Мои родители проводили тебя в твою комнату... мою комнату.

***

Мафалда была вне себя от радости. Она приготовила ему любимое блюдо: равиоли из тыквы, которым он лакомился с тем же удовольствием, как и ее абрикосовым соком. — Безумно вкусно, — объявил он, причмокнув в восторге губами. Она засияла: — Grazie, grazie, signor Ulliva. La muvi star — вот чем он был и всегда будет для нее и матери. — Покер? — спросила моя мать. В ее глазах светилось веселье, как будто она хотела его смутить. — Я с этим покончил, — серьезно ответил он. Было очевидно, что его образ жизни стал менее легкомысленным: он больше не намеревался относиться к своим финансам с той же беззаботностью, что и летом. Хоть Оливер и утверждал, что со времен подготовительной школы всегда платил за себя сам, возможно, он не был полностью искренним. Он однажды упомянул, что его отец был строгим традиционалистом. Очевидно, тот не знает об ориентации Оливера и не примет ни одной версии сына, которая отклонялась бы от заповедей. — Ты просто весело убивал время, — прокомментировал мой отец, мягко улыбаясь и сжимая руку матери. — А теперь у тебя есть гораздо более важные задачи. Оливер посмотрел на бокал, будто загипнотизированный рубиновой жидкостью, и кивнул. — Совершенно верно, Проф, — согласился он, и я почувствовал, что они все ждут моего вклада в разговор, но мне нечего было сказать. Мафалда спасла меня, подав пандоро, чью вершину покрывала сахарная глазурь. Я завернул свой кусочек в бумажную салфетку и взял с собой в гостиную, чтобы поиграть на пианино. Ты, должно быть, посчитал меня бессердечным, Оливер, но я боялся, что мои надежды будут разбиты. Возможно, наш роман открыл для тебя других мужчин: более взрослых, независимых и не таких тощих. Потому что это было моей вечной дилеммой: почему такой греческий бог, как ты, тратит свое время на такого тощего мальчишку, как я? Что я мог предложить, что не могли побить сотни, тысячи более достойных? Я поймал себя на том, что рычу, а не напеваю, но, уверен, призрак Гульда не возражал. В конце концов, это все равно было выражением страсти, пусть и не музыкального характера. — Ты играешь, как по писанному, — произнес Оливер рядом с моим левым ухом. — Никакой смелой интерпретации. Я не услышал его приближения и не заметил, как родители покинули комнату. — Некоторые вещи не следует искажать. — Полностью согласен. Он положил руку мне на затылок, расчесывая пальцами спутанные завитки. — Ты предпочитал меня с короткой стрижкой, — бездумно произнес я. Его смех эхом отозвался в комнате, пробуждая ее от зимнего сна. — Какая глупость... Я предпочитаю тебя здесь, со мной. Как сейчас. Но начинаю подозревать, что ты предпочел бы, чтобы я вообще не приезжал. Часть меня хотела пожать плечами, как я поступил после первой совместной ночи, когда он спросил меня, думал ли я, что нам следовало поговорить, прежде чем заниматься любовью. Мною двигала не жестокость, просто выбили из колеи слишком сильные чувства к нему. В конце концов, я выбрал правду: — Я не могу поверить, что ты здесь. Он наклонился и поцеловал меня в шею. Сладко, влажно, совершенно, через секунду у меня уже стоял. Все еще сидя на стуле перед пианино, я повернулся и уткнулся лицом ему в живот, чувствуя, как под моим прикосновением сжимаются мышцы. Свитер пах сандалом и мускусом. Я с головы до ног горел в огне, безвольный, как тряпичная кукла, болезненно возбужденный. — Мне отнести тебя в постель, мой милый принц? Я покачал головой и сделал несколько глубоких вдохов. Что, если я снова прикиплю к тебе лишь затем, чтобы потерять через две недели? Внезапно в памяти всплыл во всей своей мучительной красоте наш последний день в Риме. А так же разговор с отцом, пронзивший меня словно тонкое лезвие: еле заметный укол, когда он вошел, но смертельная рана после. Как в песне «Nessun Dolore», лирика которой означала совершенно противоположное. Оливер, должно быть, почувствовал причину моей нерешительности; в конце концов, он всегда читал меня, как книгу, даже самое скрытое. — На этот раз мы сначала поговорим. Больше ничего. — Значит, я буду спать в комнате для гостей? Голос прозвучал пронзительно и слезливо, как у ребенка, оставленного без ужина. — Не думаю, что смогу заснуть, если тебя не будет рядом, — сказал он. — И мне будет позволено поцеловать тебя? Он сжал мой подбородок в руке и погладил нижнюю губу большим пальцем. — Гусь ты лапчатый. Прежде чем я смог воспротивиться, он начал меня щекотать, что вскоре перешло в дурашливую борьбу, во время которой мы свободно хихикали и вскрикивали. Четыре месяца испарились за считанные секунды, и мы вернулись туда, откуда все началось.

***

В коридоре около моей комнаты мы закурили. У меня в кармане была скомканная пачка «Gauloises», а у него — коробок спичек с надписью «Speranza». — Это из ресторана в городе? — Мы были там один раз. Пицца и пиво, кажется. — И ты все это время хранил спичечный коробок? — Все это время, — ответил он, выпуская дым из ноздрей. В его присутствии меня пьянило от счастья. Ночь снаружи была ясной и тихой, небо усеяно звездами, но более отдаленными, чем летом, когда казалось, будто они заключают нас в свои всепонимающие объятия. — Я скучаю по стрекоту цикад, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку. Так невинно и сдержанно, но несоизмеримо чувственно. — Я не скучаю по комарам, — ответил я и облизал его большой палец. — Прекрати меня провоцировать. — Нам действительно нужно поговорить? — В этот раз ты не будешь жалеть. Помнишь? Проснувшись тем утром, ты ненавидел то, что мы сделали. И если бы это зависело от тебя, то попросил бы меня собраться и уехать. Я был слишком удивлен, чтобы спорить. Конечно, он точно знал, что я чувствовал, как рассматривал его конечности, доказывая себе, что безразличен к ним, что больше не жажду. — Это продолжалось недолго. — Достаточно долго, чтобы меня начало мутить от себя, но это не главное. Я думал о тебе, о том ущербе, что причинил. — Это была лишь легкая боль. — Я был тебе противен, признай. Я прислонился к нему, положив голову ему на грудь, над сердцем. — Это напоминало слабое несварение желудка, будто съел слишком много мороженого. Лучше не говорить ему, как я сожалел, что даже мытье в спирте не могло смыть раскаяние и отвращение к себе. Это было связано не с ним, а самим актом, который в свете дня казался чудовищным и переполненным зловещим смыслом. — Я должен был остановиться. — Я этого не хотел. — Ты не знал, о чем просишь. — Но ты знал, что берешь. — В этом-то и проблема. Я скользнул рукой в его ладонь и сжал. С его пальцев давно сошел загар, и их утонченная белизна тронула меня, несмотря на их мужественную силу. Мы докурили и выбросили окурки в сад. — Я хотел, чтобы это был ты, — сказал я, и это было правдой, хотя в ту ночь меня переполняло множество сомнений. Голоса в голове убеждали развернуться и уйти. «Ты не должен был этого делать», — причитали они на следующее утро; наша физическая близость мгновенно излечила меня от страсти и привязанности к нему. — Ты знаешь, как говорят: будь осторожен со своими желаниями. — Поэтому сейчас ты ко мне не прикоснешься? — Я такого не говорил. Пойдем, заберемся под одеяло. Здесь холодно, — он засмеялся и крепко прижал меня к груди. А я почти забыл, что его беззаботная, такая американская уверенность была лишь щитом, скрывавшим смущение и интенсивность эмоций. Теперь я всегда знаю, как реагировать, но тогда я был вне себя от желания, которое всегда пробуждала его близость. Мои штаны были уже влажными, и я отчаянно хотел оказаться обнаженным с ним в постели. — Да, — ответил я и потерся щекой о его грудь, прямо над бьющимся сердцем.

***

Мое желание не исполнилось — Оливер, игнорируя мои просьбы и раздражение, настоял, чтобы мы остались в пижамных штанах и футболках. — Если полностью разденемся, будет легче согреться, — возразил я. — То же самое, как когда ты купаешься в море — нужно намочить и волосы, чтобы нормализовать температуру тела. Он нежно улыбнулся мне, его глаза сияли в тусклом свете ночника. — Что? — Пытаться убедить меня с помощью науки — умная стратегия. Он поцеловал кончик моего носа, щеки и челюсть, и я выгнулся, чтобы прижаться к нему, пока он не успел отстраниться. Меньше всего я хотел тратить наше драгоценное время на разговоры, особенно учитывая, как трудно мне выразить словами все те вещи, которые имели значение. Я мог днями напролет беседовать о Бриттене или Бассани, но когда дело доходило до обсуждения моих чувств, заикался и терял все красноречие. — Что бы ты ни думал, мне тоже нелегко, но другого выхода нет. Если хочешь, можешь задавать мне вопросы. Я лежал в его объятиях, положив голову ему на плечо. — Что насчет твоей невесты? Слово казалось чужим на моих губах, как произнесенное на мандаринском или японском. Оливер вздохнул, щекоча мою кожу; его дыхание было пряным, и так хотелось вылизать его рот и язык. — В течение года до моего приезда в Италию мы виделись урывками. Ей не нравится путешествовать, она любит Штаты и не думает об остальном мире. Ее близкие — мои друзья. Свадьба планировалась на весну следующего года. Правда в том, что я уехал на лето не только из-за книги, но и потому, что мне нужно было разобраться в себе. — Разобрался? — Можно и так сказать. — Я не первый мужчина, с которым ты спал. Это был не вопрос. Я не сомневался в его опыте — мой член был не первым, который он взял в рот. — Я завел интрижку, когда учился в колледже. Перед Италией я задавался вопросом, был ли это всего лишь какой-то этап. Женщины мне тоже нравятся. — Это было очевидно. — Ты думал, что я спал с каждой подвернувшейся юбкой, но я уже говорил, что это не так. Возможно, я флиртовал и даже подарил несколько поцелуев, но дальше не заходило. Я помнил, как он танцевал с Кьярой, как она качала бедрами, прижимаясь к его промежности, а он притягивал ее к себе. Щелкнув языком, я покачал головой. — Ты видел то, что тебе полагалось видеть. — Хотел заставить меня ревновать? — В первый раз, когда я коснулся тебя, ты отшатнулся. После этого ты постоянно держал дистанцию. Я надеялся, что ты отреагируешь, если я немного подтолкну. Это не должно было причинить тебе боль, только пробудить. — Я часами смотрел на твои плавки, когда мы были в раю. — А я часами желал, чтобы ты подошел и поцеловал меня. Приглашение, от которого не отказываются: я перекатился на него и прижался губами к его рту, с теми же голодом и энтузиазмом первого раза. Щетина на его подбородке царапала мою кожу, его рот раскрылся, выпуская стон, и я наконец смог ощутить его вкус; он был горячим, с привкусом дыма, и таким же жаждущим, как я. Его язык дразнил и ласкал мой, но вскоре осмелел и стал настойчивее, когда поцелуй углубился. Оливер отстранился первым. Он тяжело дышал, прикусывая щеки изнутри. — Если ты продолжишь, мы не сможем договорить, а нам это необходимо. Завтра я побреюсь, — добавил он, лаская мою покрасневшую кожу. — Я не возражаю против небольшой боли. Его глаза потемнели. — Но я возражаю. Я забочусь о тебе и не хочу причинить вред. Твоя кожа мягкая, как персик. Своевременное упоминание, учитывая, что оба прекрасно помнили о моей шалости. Мы засмеялись. — С того дня я даже смотреть на персики не мог, — сказал он. — Анхис бы отправил нас обоих в сумасшедший дом, если бы узнал, что мы сделали с его драгоценными плодами. — И для меня было очень ценно то, что произошло после. Я смотрел ему прямо в глаза и вспоминал те стальные взгляды, которыми он пронзал меня. Как я их боялся и одновременно чувствовал, что заслужил. Но теперь я понимал, чем они были: механизм самозащиты и попытка предотвратить неизбежное. Под его глазами залегли синеватые тени, которых я раньше не замечал. — В последнее время я плохо спал. К счастью, все уже закончилось. — Ты разорвал помолвку, потому что понял, что предпочитаешь мужчин? — Тебя... Я предпочитаю тебя. Значимость этого заявления подействовала на меня так же, как эпизод с персиком — по щекам потекли слезы, а с губ сорвался всхлип. — Это не должно стать большой мелодрамой. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным или ограниченным. Даже когда я здесь. Я поговорил с твоим отцом, и он сказал, что все зависит от тебя, что он и твоя мать не будут вмешиваться в твое решение, при условии, что на первом месте будет образование. — Ты говоришь о том, о чем я думаю? — спросил я, повторяя вопрос, который он задал мне в тот день в конце июля. Казалось абсурдным, что все это могло принадлежать мне: нижняя часть его предплечий, пушистая грудь, идеальная линия носа. Я по-настоящему верил, что потерял их навсегда, что этот декабрь будет лишь короткой отсрочкой перед расставанием навсегда. Он прикоснулся губами к веснушкам на моей шее, целуя их одну за другой. — Сдав экзамены в июле, ты можешь приехать учиться в Штаты. Ты говорил, что думал об этом еще до нашей встречи. В Сан-Франциско есть отличные университеты, и нам было бы легче... если мы оба будем там. Вместе мы жить не будем, по правде говоря, я предпочел бы, чтобы ты поселился с другими студентами. Это опыт, который ты не должен пропустить. Я вновь был ошарашен; слова, которые я хотел произнести, застряли в горле. Я их буквально чувствовал, будто проглотил набор фишек Скрабла. — И слишком много моих речей, нагроможденных вокруг хрупкого хрусталя твоего молчания, — пробормотал он. Он цитировал мне Целана, понимая, как много это для меня значит. Он знал меня, как один брат распознает другого в пустыне: mon semblable, mon frère. И он так же освободил меня от невозможной задачи дать прямой ответ. — До июля мы могли бы переписываться, как Целан и Джисел Лестрейндж, — сказал я. — Или, еще лучше, как Целан и Бахма — он так и не смог ее забыть, даже после того, как женился на Лестрейндж. — Ты хочешь меня забыть? — Я попробовал, и ты видишь, что получилось. — Раньше я думал, что в один прекрасный день ты должен ответить на мои чувства. Из-за того, что говорил Данте о Паоло и Франческе в Инферно. — Любовь, любить велящая любимым. — Да, — прошептал я, и когда он накрыл мой рот губами, я продолжал повторять этот магический слог: — Да, да, да, да. Вскоре мы заснули, все еще прижимаясь губами друг к другу.

***

Я проснулся рано; на улице еще было темно. Мы забыли выключить ночник, и он отбрасывал тень на спокойное лицо Оливера, такое расслабленное во сне, что казалось моложе моего. Все эмоции, пронзившие меня накануне вечером, слились в единый поток желания. Я не хотел разбудить Оливера, поэтому просто смотрел на него и вдыхал аромат его кожи, слабо пахнущей мылом и мускусом. Сначала я хотел просто прижаться к нему, позволить телу сдаться, оцепенеть в вихре эмоций, как тогда, когда он массировал мои плечи после волейбольного матча. Но сочетание его сонной молодости с пониманием того, что он принес в жертву ради меня, породило острую потребность защищать и заботиться. Я должен был показать, что тоже способен что-то делать ради него, а не просто поклоняться и следовать за ним, целуя подол мантии. — Утро, — пробормотал он, бледный и все еще полусонный. Мгновение он смотрел на меня, а потом сбросил остатки сна, как капли воды с зонтика после весеннего ливня. Я боялся, что он под предлогом утренней пробежки выпрыгнет из постели, но не стоило волноваться. — Почему мы еще одеты? — спросил Оливер, скользнув рукой в мои штаны и обнаружив, что я уже готовый, мокрый и на грани. Он улыбнулся, нежно и слегка порочно, и поцеловал меня в уголок рта. — Ты хотел сначала поговорить. — У меня бывают нелепые идеи. Он начал раздеваться, и я поспешил помочь, сигнализируя о своих намерениях. Я знал, что меня поймут — он умел считывать секретные коды людей, особенно мои. — Трахни меня, Оливер, — прорычал он мне на ухо, и я чуть не кончил в штаны. — Элио, Элио, Элио, — застонал я, и, сняв его трусы, обнаружил, что они мокрые, а член красный и напряженный. Когда мы оба избавились от одежды, я лег на него и замер, тяжело дыша, как после долгого плавания; чувствуя пульс в его груди и подергивающийся член. А его нежные руки гладили мою спину и ягодицы. У меня был флакон с кремом для рук, который я использовал, доставляя себе удовольствие и вспоминая того, кем хотел обладать. Лишь тогда я действительно поверил, что с лета у него никого не было; лишь когда почувствовал, как он напряжен и как сильно жаждет. Когда я наконец вошел в него, он произнес мое имя, а затем свое, и мне не удалось продержаться дольше нескольких толчков. Я ласкал его, пока он не кончил мне на живот и грудь — зрелище, из-за которого мы опьянели от страсти и чего-то гораздо более глубокого, что я не смел назвать любовью.

***

За завтраком мои родители притворились, что не замечают моего мечтательного молчания и покрасневшей кожи вокруг рта. Как будто этого было недостаточно, я не смог удержаться и сам почистил яйцо всмятку Оливера. Если бы мы были в фильме Хичкока, это стало бы отличным ключом для разоблачения убийцы. Отец улыбнулся моей матери, и она добавила молоко в его кофе, тщательно перемешав. Мы услышали телефонный звонок, и вскоре подошла Мафалда, сообщая, что моя тетя хочет поздороваться с Оливером. Она каталась на лыжах в Валле-д'Аоста вместе с Кьярой и ее семьей. — Прошу прощения, — сказал он и вышел из комнаты, следуя за сияющей Мафалдой. — Il cauboi очень популярен, — сказала мама после его ухода. Я, должно быть, покраснел, потому что отец немедленно сменил тему и приступил к обсуждению философии Витгенштейна, к чему я не мог и не должен был присоединяться. Он предоставил мне фоновый шум, при котором мне разрешалось купаться в своем ослепительном счастье. У нас впереди было более двух недель, а через шесть месяцев мы снова будем вместе. Мой день рождения через три дня после Рождества, а значит, я впервые проведу его с ним. Его был в конце мая, так что я опоздаю на него лишь на несколько дней. Своевременность значит в жизни очень много — я узнаю об этом совсем скоро, заплатив огромную цену болью и возросшим отвращением к себе. — Она сожалеет, что ни разу не была там со мной, — объяснил Оливер, садясь за стол. — Моя сестра постоянно меняет решения, — ответила мама. — Я не... — У тебя были дела поважнее, — предположил отец, улыбаясь. Увидев выражение лица Оливера, я понял, что он собирается рассказать о нашем плане. Я не хотел снова быть ребенком семьи и не позволил бы ему носить меня на руках, как беззащитную девушку. — Я решил, что после получения диплома поеду учиться в Сан-Франциско. Вы говорили, что я могу поехать в Штаты, если буду готов усердно работать. Наконец, искусственная атмосфера разлетелась на куски, и мы снова могли быть самими собой, придя к соглашению, удовлетворившему всех. Теперь ничто не могло омрачить наши оставшиеся дни с Оливером. Лучше всего я помню, каким сияющим казался мне Оливер, более золотистый и голубоглазый, чем когда-либо, как Хельмут Бергер в «Саде Финци-Контини» — одном из моих самых любимых фильмов. Мы с Оливером посмотрели его в одну из тех дождливых ночей, когда еще не стали друзьями. Он никогда не видел его раньше и буквально влюбился в него, пожелав прочитать и книгу. Он брал ее с собой в рай, и я наблюдал за ним сквозь солнцезащитные очки, в восторге от того, что доставил ему удовольствие. Я осознавал, что раскрыл что-то личное о себе, и с каждой перевернутой страницей он показывал, как ценит мою дружбу, несмотря на стальные взгляды и враждебное молчание.

***

Следующие дни были самыми счастливыми в моей жизни. Радость, которую я чувствовал позже, та, что испытываю сейчас, возможно, сильнее, но она омрачена сожалениями и опытом. Те же дни были инкрустированы восторгом и надеждой, и ничто не могло их испортить. После завтрака отец спросил Оливера о своей новой книге о Демокрите, а мать взъерошила мне волосы и сказала, что они намереваются переехать до сочельника в городской дом. Так они и сделали, оставив нас наедине с Мафалдой заниматься всем, чем захотим. Мы часами говорили обо всем и ни о чем, лежа на пледе у камина, ели вкуснейшую еду, читали, смеялись, держались за руки, целовались, перестраивали мир в соответствии с нашим представлением. Не было никаких споров, лишь нарочитое ворчание, когда я отказывался играть мелодию «как положено» или когда съел слишком много нуги и посреди ночи мне стало плохо. Оливер больше злился на себя за то, что не позаботился обо мне. — Я должен был остановить тебя после первой. — Ты пытался. — Недостаточно, — возразил он, массируя мой живот, пока я пил ромашковый чай с лимоном. Вскоре мне полегчало, и я почувствовал одновременно слабость и возбуждение. Я накрыл его руку своей и направил к паху. — Уверен, что хочешь именно этого? Он улыбался, но глаза были темными от беспокойства, казавшегося излишним, ведь это просто легкое несварение. Я кивнул и скользнул к нему на колени, извиваясь и всхлипывая, пока он доводил меня до оргазма рукой. Он ласкал меня, шепча в шею слова, которые я не мог расслышать. Когда я спросил его об этом позже, он рассмеялся и пожал плечами — тот же трюк уклонения от ответа, что я использовал раньше. Я хотел ответить взаимностью, но он не позволил. «Это было только для тебя, — сказал он, — часть лечения». Представьте доктора, назначающего сексуальные манипуляции как способ лечения боли в животе.Он вытер меня одной из реквизированных у него рубашек, лег рядом и держал меня за руку, пока я не уснул.

***

«Le Danzing» был закрыт на зиму, но мои школьные друзья все равно собирались закатить вечеринку на мой день рождения. Марсии, скорее всего, не будет, так как родители увезли ее в Таормину навестить семью матери. И хотя я с нетерпением ждал вечеринки, было жаль, что мы с Оливером не сможем танцевать вместе, как он танцевал с Кьярой и другими девушками. — Она сунула бедро тебе между ног, — подколол я его однажды днем, когда мы прятались в моей комнате. Мои родители вернулись к Рождеству, и на нас, как рой саранчи, обрушилась куча родственников. Мы с Оливером сделали все возможное, чтобы развлечь их, но при первой же подвернувшейся возможности скрылись. — Я же говорил, что сделал это лишь потому, что знал, что ты наблюдаешь за нами. — Жестоко. — Чтоб добрым быть, я должен быть жестоким. Я сжал его руку, а он принялся меня щекотать. Мы завозились, пока не начали задыхаться. — Цитирование Гамлета тебя не спасет. — Что я могу сделать, чтобы искупить грехи? — Потанцевать со мной, как с ней. Он вскочил и вставил кассету в стерео — это оказался сборник музыки эпохи барокко. Оливер широко развел руки. Сжав меня в объятиях, он начал покачивать бедрами, положив руку мне на спину. Я прижался сильнее и посмотрел ему в глаза. Мы оба быстро возбудились. Это было не столько его прикосновение, сжигавшее мою душу дотла, сколько пристально смотревшие на меня глаза; его выразительный взгляд действовал на меня, как ничто другое. Мы замерли и начали целоваться — голодные, мокрые поцелуи, начавшиеся отчаянно, но постепенно становившиеся все более томными и чарующими. В конце концов я больше не мог стоять и был вынужден опереться на него, чтобы не упасть. Когда он попытался подтолкнуть меня к кровати, я развернулся и опустился на локти и колени. — Хочу тебя так, на четвереньках. Не было нужды произносить вслух, но я хотел услышать эти слова, хотел тот трепет, что они вызывали, ощущение, что еще остался сундук смущения и стыда, который я до сих пор не открывал, что удовольствие было лишь в зачаточном состоянии, и я мог его освободить, помочь идти, бегать, летать. Но я не подозревал о его решимости следовать за мной в огонь и отдавать все, что у него было. Вместо того, чтобы подготовить меня пальцами, он начал с языка, вылизывая меня с такой жадностью, будто я превратился в его любимейший деликатес. Впервые я кончил дважды: когда он был внутри и потом еще раз, ему в рот. Он был осторожен, боясь причинить мне боль, и вглядывался в лицо в поиске любой еле заметной гримасы или искривления губ. —Ты в порядке? — спросил он, когда его рот был все еще полон мной. — В порядке. Чуть лучше, и ты бы убил меня. Он явно опасался, что я уйду, заявив, что с меня достаточно. Мой дорогой Оливер, свет моей жизни, как будто я мог жить без тебя. — Никогда не прячься от меня. — Ты единственный, кто видел и знает все. — Хорошо, — ответил он, и именно в этот момент кассета доиграла до конца.

***

Зимой семья Вимини обычно оставалась в Милане и проводила школьные каникулы на Ривьере, как герои триллера Патриции Хайсмит. Но из-за Оливера она убедила родителей открыть на несколько дней виллу, прежде чем отправиться в Сан-Ремо. Она появилась у нашей входной двери, как фея, упавшая с неба, одетая в дубленку, соответствующие перчатки и шляпку. Как будто они с Оливером никогда не расставались — их первые слова были продолжением старого спора о характере Эми в «Маленьких Женщинах». — Она противная и тщеславная. — Возможно, ей просто нужно повзрослеть. Пока они пили горячий шоколад со взбитыми сливками, я притворялся, что увлекся расшифровкой фортепианного концерта Шопена. — Повторяю снова и снова: я люблю Шопена. Люби меня сейчас и снова. Трудные времена никогда не скажут прощай нашему желанию быть вместе, — прошлым летом эта песня была хитом, мы с друзьями постоянно танцевали под нее, и, не осознавая этого, я начал ее напевать. Вскоре присоединилась Вимини, слегка не попадая в такт: — Слезы, накатывающиеся в твоих глазах, подскажут мне мое предназначение. А потом Оливер со своим тенором: — Представляю твоё лицо в солнечном отблеске; вид голубых небес, вечно притягивающих взгляд. В гостиную вошла Мафалда, неся тарелку блинов из каштановой муки. Она с недоумением посмотрела на нас, а затем вышла, бормоча что-то на неаполитанском диалекте. — Блины восхитительны, — сказал Оливер. — Я должен ее поблагодарить, — и отправился на кухню с тарелкой в руке. — Я не изменила мнение, — сказала мне Вимини, медленно следуя за ним. — Ты нравишься ему больше, чем он тебе. Это было лишь ее впечатление, или Оливер тоже так считал? Я не знал, какой вариант хуже.

***

Позже в тот же день, разбираясь с сонатой Типпетта, я наблюдал, как они играют в шахматы. Отец попытался вовлечь Оливера в дискуссию об идеализме Бергсона, но тот остался с Вимини. — Я обещал, что научу ее играть в шахматы, — сказал он, и моя мать поддержала его: — Он в отпуске, оставь его в покое. Этот день оставил странный горький привкус во рту, ощущение, что что-то упущено, что Оливера лишили чего-то фундаментального. Тогда мне не пришло в голову, что это было — отцовство.

***

Мы не праздновали католическое Рождество, но наслаждались кухней и некоторыми сопутствующими ему ритуалами. Например, изображениями рождения Христа — некоторые представляли собой настоящие произведения искусства с водой, каскадом лившейся вниз по скалам из папье-маше; и небом, то темным, то освещенным звездами. В День подарков Манфреди отвез нас в Бергамо, и перед обедом мы посетили Дуомо. Ранняя утренняя месса только что закончилась, и люди медленно выходили наружу (женщины в мехах и мужчины в кашемире и дубленках). Отец объяснил, что неоклассический фасад был результатом недавних реставраций, а оригинальный собор принадлежал эпохе Ренессанса и был спроектирован флорентийцем Филаретом. — Я убежден, что однажды они найдут останки, относящиеся к Римскому периоду. В истории этой области достаточно доказательств. Оливер поинтересовался ранним христианским собором в Сан-Винченцо, и мы надолго их потеряли, не желая или, в моем случае, не имея возможности присоединиться к разговору. — Они так хорошо ладят, будто давно знают друг друга, — сказала моя мать, взяв меня за руку и потянув в часовенку, чтобы полюбоваться Мадонной с младенцем Морони. Я оставил ее созерцать печальное лицо Марии, привлеченный великолепной апсидой Тьеполо. Она подавляла и наполняла меня каким-то чувственным страхом. — Мученичество святого Иоанна. Оливер стоял позади, и на мгновение мне показалось, что сейчас он обнимет меня. Богохульство в божьем доме; это был не наш храм, но все же наш Бог. Я не переставал считать, что здесь нам нет места. Мы были аберрацией, жестокой шуткой природы. Важно ли это для меня? Я решил, что нет. Повернувшись, я посмотрел на профиль Оливера, подозревая, что в его случае все иначе. — О чем ты думаешь? — Ангел, смотрящий сверху, напоминает тебя. — У фигур Тьеполо всегда смертельная бледность. — Не поэтому, гусь. Посмотри, насколько он отдален от действия, паря над человеческой бойней. Но именно он несет корону, которая решит судьбу Иоанна. Он обвинял меня в пассивности? Был ли я виноват в изворотливой неуверенности? Я с тревогой вспомнил слова Вимини, но не осмелился спросить Оливера, что он имел в виду.

***

Мой день рождения отмечали на Вилле Морески, вновь открытой по этому случаю. Это был обширный особняк в Палладиевском архитектурном стиле с большим квадратным бассейном, дно которого устилали мертвые листья. На Рождество предсказывали снег, но он так и не выпал. У меня размытые воспоминания о вечеринке, размытые и счастливые: мы пили, танцевали, курили и снова пили. Я был опьянен виски с колой, в голове плыло от травки и вожделения, вызванного блондинистым совершенством Оливера, его текучими движениями на танцполе, его популярностью и знанием, что все это мое, мое, мое. Он подарил мне последнюю запись Филипа Гласса с личным автографом на задней стороне. — Случайно встретился с ним с в книжном магазине, — скромно объяснил он. — Ты скучаешь по Нью-Йорку, — сказал я. — Погода в Сан-Франциско лучше, и мне нравится принимать вызов, — ответил он, целуя мою ладонь

***

Вскоре после полуночного тоста, в течение которого все добросовестно пели «С Днем Рождения тебя» и откупоривали бутылки «Spumante», наш хозяин Момо Морейски предложил игру в прятки, в которой я должен был быть единственной «жертвой». Я знал дом как свои пять пальцев, так как дружил с Момо еще с пеленок. Моим любимым местом был чердак, на который можно было попасть только через скрытую панель, расположенную у лестничной площадки на втором этаже. Я поднялся по шаткой лестнице, дважды споткнувшись и разбив коленку. Закрыл за собой люк и включил потолочный светильник, который, как ни странно, представлял собой старую стеклянную люстру, потерявшую половину ламп в форме свечей. Здесь лежали груды старых игрушек, коробки с одеждой и пожелтевшие школьные книги. Я сел на кресло-качалку и прикрыл глаза, напевая про себя одну из песен «Ultravox»: «Теплота твоей руки и холодное серое небо исчезнут вдалеке...» Минуты текли, но никто так и не нашел меня. Должно быть, я ненадолго отключился, потому что, открыв глаза, увидел Момо и Оливера, стоявших под люстрой, пьющих «Spumante» и куривших. — Я был уверен, что ты прячешься здесь, — сказал Момо, передавая мне сигарету и полупустой бокал. — Пойду скажу другим, что нашел тебя. Он с усмешкой хлопнул Оливера по плечу и оставил нас одних. — С днем рождения, — сказал Оливер, поднимая бокал. — Это значимая дата. — С этого момента годы начнут ускоряться и в мгновение ока исчезать на расстоянии, — мелодраматично объявил я. Он сел у моих ног и прижался головой к голени. — Впал в лирику? Его светлые волосы были пропитаны потом, а синяя рубашка расстегнута до груди. Я наклонился и просунул в разрез ладонь, желая почувствовать его влажную кожу; мышцы живота поджались под моими пальцами. Он поднял руку и обнял меня за шею. — Я не могу перестать желать, — сказал я, сам удивляясь истине этих слов. Казалось, я проводил дни в огромном пузыре похоти, всегда готовый брать и отдаваться, как те спелые абрикосы, наливавшиеся под летним солнцем. — Никогда не переставай, — ответил он, и я скользнул вниз, упав на него и в него; целовал, гладил и облизывал, пока не перестал понимать, где заканчивался он и начинался я.

***

В новогоднюю ночь моя семья устроила традиционный званный ужин, на который было приглашено огромное количество людей. У нас был фейерверк в полночь, и я играл на пианино для потягивавших кофе гостей. Вимини пришла со своими родителями, но тут же бросила их и села рядом с Оливером, который посвятил ей большую часть вечера. Девочке было всего десять, а она уже вертела им, как хотела. Как и предыдущим летом, я задавался вопросом, что у них может быть общего: самоуверенный американец и забавный итальянский ребенок. Позже я понял, что он любил ее искренность, отсутствие хитрости и робости и считал младшей сестрой, которой у него никогда не было. — Нам грозит попадание в кошмар Оруэлла, — сказал коллега отца, когда мы ели дзампоне с чечевицей и картофельным пюре. — Еще нет, но когда-нибудь обязательно. В недалеком будущем нашей жизнью станут управлять технологии, — ответил отец. Чтение «1984» в 1984 году грозило стать особой изысканностью, поэтому я решил, что ознакомлюсь с книгой в Сан-Франциско, чтобы показать местным, что я больше, чем просто итальянский деревенский мальчик. — Это ужасная история, — сказала моя кузина Джулия. Ей было пятнадцать, и она постоянно всего боялась. Должно быть, семейная черта. — Что в ней самое страшное, это знание, что человечество всегда балансирует на грани невыразимой жестокости; что мы никогда не учимся на собственных ошибках, — произнес Оливер. — Я бы с удовольствием сказал, что более оптимистичен, чем ты, но, как еврей, могу только согласиться, — ответил отец. Затем разговор перешел к более веселым темам, но я продолжал размышлять о романе и его мрачном, безнадежном финале. Может ли жизнь быть такой же черной и безрадостной? Смерть казалась далекой и непостижимой, но я уже успел подружиться с болью, что мне совсем не нравилось.

***

После фейерверка отец разрешил Оливеру взять нашу машину, и мы поехали в одно уединенное место возле берега реки. Он припарковался на поляне, которая была хорошо известна нам обоим — мы занимались там любовью одной жаркой августовской ночью. «Все тихо в день Нового года. Мир, окутанный в белое, начинает меняться... Я хочу быть с тобой, с тобой ночью и днем», — пели «U2» по радио. Небо было затянуто облаками, стоял мороз. — Наконец идет снег, — сказал я, лаская затылок Оливера. Мое сердце застряло в горле, и я не понимал, почему так нервничаю. Возможно, причиной было молчание Оливера, столь необычное для того, кто всегда был полон энергии, даже когда сидел с книгой. Прежде чем я мог спросить его, что происходит, он повернулся ко мне и, взяв мое лицо в ладони, посмотрел на меня так, будто боялся, что вот-вот меня потеряет. «Мне жаль, малыш, но я решил, что это слишком большая жертва для меня. Я возвращаюсь в Нью-Йорк к своей невесте. Я влюбился в Момо Морейски», — моему разыгравшемуся воображению все казалось возможным. — Я люблю тебя, — пробормотал он. — Я не жду ответа. Не хочу, чтобы ты отвечал. Просто знай, что я люблю тебя больше, чем кого-либо в своей жизни, и я не могу быть уверен, но я думаю, это мое. Ты. Что бы ни случилось между нами, всегда помни сегодняшний вечер. Первые снежинки плавали в воздухе, как семена одуванчика, но я их не замечал. Весь мой мир сжался, или, следует сказать, расширился до лица Оливера, его синего взгляда, мускусного запаха кожи, биения крови под ней и слов, которые он только что сказал. Я попытался заговорить, но горло так сдавило, что едва получалось дышать. — Иди сюда, — сказал он и притянул меня к себе, насколько позволяла ручка переключения передач. Какими пророческими могут казаться такие ординарные моменты, когда вы оглядываетесь назад через пустыню времени.

***

Мы пересели на заднее сиденье. Было слишком холодно, чтобы полностью раздеться, но мы сняли туфли, носки, брюки и расстегнули рубашки. Почувствовав, что я снова пытаюсь заговорить, он поцеловал меня, сначала мягко, потом сильнее. — Не говори ничего сейчас, — сказал он и сунул язык мне в рот. — Просто скажи, хорошо ли тебе? — Да, — прошептал я и поцеловал его с натиском, рожденным из разочарования и отвращения к своей собственной несоразмерности. Я хотел заняться с ним любовью, но он остановил меня, лаская тело, удерживая в тепле и безумии желания. — Поцелуй меня еще раз, — попросил он, и я повиновался, впиваясь в его губы с уверенностью, что всегда должен быть внутри него, а он — внутри меня. Без возврата, без выхода.

***

Позже, в теплоте и уюте его комнаты, моей комнаты, мы сделали то, что никогда раньше не пробовали из-за разницы в росте. Мы хихикали, пытаясь, не могли найти правильный баланс, но смех оборвался, когда внезапно нахлынуло удовольствие. Это было интимно и нежно, но низменная чувственность акта высвободила нечто во мне, что до этого момента было все еще заперто. Я кончил ему в рот, прежде чем он излился в мой, но нас разделили лишь считанные секунды. Я еще никогда не кончал так обильно. Я твой, Оливер, навсегда, пока не умру. Я сказал это вслух? Не знаю, но это было правдой, хотя тогда я еще не догадывался об этом.

***

Дни после пролетели мгновенно, и Оливеру настало время уезжать. Родители предложили отвезти нас за день до отъезда в Грианте, как своего рода прощание. Озеро Комо было фундаментом для «Пармской обители» Стендаля и вдохновляло таких людей, как Верди и Лонгфелло. — Представьте разговор между Стендалем и лордом Байроном, — произнес отец, когда мы любовались озером и мысом Белладжо на противоположной стороне. Снег растаял под ярким зимним солнцем. — Байрон надменный и гордый, а Стендаль робок и ослеплен знаменитым поэтом, — ответил Оливер. — Не знаю, почему, но эта история мне что-то напоминает, — сказала мама, взъерошив мои волосы. — В конце концов он понял, что Байрон, хоть и безмерно талантлив, так же тщеславен, мелочен и порой жесток, — добавил я, потому что хорошо знал эту историю. — Он был человеком, а не богом, — заключил Оливер, а затем разговор перешел к литературе и истории Наполеона. Но я помню тон твоих слов, мой дорогой Оливер, как будто ты хотел предупредить, что однажды разочаруешь меня, что я увижу твои недостатки и устану от них, от тебя. Не было ни атома, ни клетки в моем теле, которые бы не жаждали тебя, но ты был старше и видел все это раньше. Я впервые читал эту историю, но ты уже знал окончание.