Осмелившись желать тебя

Стояли первые сентябрьские дни, но мне было холодно, так как я только вернулся из жаркого итальянского лета. Прогуливаясь вдоль реки, я не мог сказать, был ли рад вернуться. Приятное чувство анонимности и свобода передвижения по городу без ощущения чужих глаз были пронизаны одиночеством и меланхолией. А под ним, как обычно, кипело раздражение и подкатывала тошнота, пришедшая с воспоминаниями о другом лете, другой стране. В конце июня 1984 года я отправился в Сан-Франциско с сердцем, полным Оливера, и умом, отказывавшимся интересоваться практическими аспектами этого шага. Более двух лет спустя, я все еще не мог определить момент, когда все начало меняться. Одной из причин была моя неспособность приспособиться к американскому культурному ландшафту. Я скучал по древней истории, выгравированной на каждом камне моей родины, и казалось, будто мои корни выдернуты, и ничто теперь не могло их заменить, кроме любви к человеку, которого я так мало знал. В самом начале это не отличалось от многих путешествий с родителями: я был туристом; любопытным, возбужденным исследователем. Возможно, если бы это был Нью-Йорк, а не Сан-Франциско, все повернулось бы иначе. Не только потому, что этот город я знал лучше, но и потому, что мог бы спокойно войти в старую жизнь Оливера, и не казалось бы, что мы оба начинаем с нуля. Я помню, как проснулся одним августовским утром и понял, что не хочу проводить свои университетские годы в Штатах. Я хотел Оливера, но эта жизнь была не для меня. Известный своей восприимчивостью, он понял все намного раньше, и стал слишком вежливым и отстраненным. Вернулся тот стальной взгляд, который я так боялся увидеть вновь. — Я не хочу тебя терять. — Мы будем говорить по телефону и писать длинные письма. — Да, — ответил я, уже зная, что он оборвет все связи между нами. Я оказался прав. Отец поддерживал с ним связь, так же, как и Вимини, но ни один из них ничего мне не рассказывал. По их словам, так было лучше. Видимо, Оливер думал, что я должен его забыть.

***

Я вернулся в Италию в конце августа и решил, что буду посещать курсы Эко по Теории семиотики в Болонском университете. Лишь через несколько месяцев я совершенно случайно узнал, что Эко в прошлом году приглашали в Колумбийский, где он встретил Оливера и буквально влюбился в него и его работу. Мне все больше открывались истинные масштабы моей утраты, и преследовало смутное ощущение нависшего рока. Куда бы я ни пошел, я не мог его избежать. Немезида поджидала, затаившись в тени и готовясь напасть. Другим результатом стал уменьшившийся сексуальный аппетит, сводившийся совершенно на нет, когда дело касалось девушек. Я был им прекрасным другом, младшим братом, доверенным лицом; им нравилась моя компания, некоторые даже влюблялись, но я ничего не чувствовал. Мое сердце зарубцевалось, как рана, которая больше не кровоточила.

***

Я отказался провести лето 1985 года с родителями, так как мысль о другом летнем госте, другом лице и теле, заменявшем Оливера, казалась абсурдной. Это было бы невыносимо. Так что я путешествовал по Италии, посещая друзей и родственников. Был гостем вместо сына хозяина. Я рано вернулся в Болонью и именно тогда встретил Умберто, парня моего возраста, похожего на меня и отличавшегося от Оливера так, как только мог отличаться один человек от другого. Мы были хорошими друзьями и теплыми любовниками. Он не слишком интересовался сексом и очень бережно относился к своему здоровью, что мне весьма импонировало. Больше всего мне нравилась его мать — аристократичная вдова по имени Клеопатра. Она полностью жила в прошлом, носила одежду, модную в пятидесятых годах, и приносила нам крепкий кофе в тонких фарфоровых чашках. — Элио, подойди и расскажи мне об этом Сати, которого играл сейчас. У них было пианино, и она всегда просила меня сыграть, слушая с закрытыми глазами. Ее голубоватые веки трепетали, как мотыльки. Я оставался с Умберто из-за его матери, и он же положил всему конец, хотя я в такой неопределенности мог бы провести вечность. — Я никогда не знаю, что ты думаешь или чувствуешь. — Можно просто спросить. — А ты бы ответил? — Да, конечно. — Ты врешь. Отчасти правда. Я не хотел разбираться со сложными отношениями, вникать в проблемы. Хотелось просто плыть по поверхности, избегая мрачных глубин одержимости. Никогда не знаешь, когда тебя засосет. Ты можешь говорить об этимологии слов и вдруг оказаться в ловушке синего взгляда или бледного предплечья. Ты никогда не будешь слишком осторожным.

***

Когда я вернулся домой на день рождения, который отпраздновал с минимумом суеты, отец познакомил меня с одним из его новых друзей — высоким угрюмым мужчиной средних лет по имени Джереми. Он был редактором Литературного приложения «Таймс» и предлагал мне оплачиваемую стажировку. Конечно, я не мог работать отсюда. Мне нужно было уйти из университета и переехать в Лондон. Я не понимал, почему после фиаско с Сан-Франциско отец рассматривает еще один переезд заграницу. Я так и сказал, но, к моему удивление, вмешалась мама: — Болонский университет недостаточно сложен для тебя. — Но у меня все нормально. Мне нужно подумать. Я сдал экзамены сразу за два года и получил высокие баллы за все, кроме одного, исключительно из-за сильной неприязни профессора к Канту. Я мог бы заартачиться и потребовать пересдачу, но это показалось мелочным. — У тебя все получается прекрасно, милый, но мы с твоим отцом думаем, что ты похож на жокея, упавшего с лошади во время скачек. Тебе нужно вернуться в седло и попробовать еще раз. — Ты можешь поступить в Королевский колледж. Твой двоюродный брат учится в Лондонской школе экономики, они почти рядом, — добавил отец. — Вы уже решили за меня, — возразил я, но идея казалась привлекательной. Я был пару раз в Лондоне и нашел его захватывающим, наполненным жизнью.

***

Поэтому одним серым январским днем я прилетел в Лондон, ставший моим новым домом. Моя берлога находилась в мрачном здании за Ватерлоо, но сама квартира была современной, яркой и лишь моей. До Королевского колледжа можно было быстро дойти вдоль моста, а в офис «Таймс», который я посещал раз в неделю, — легко добраться на автобусе. Мне нечего сказать о первых шести месяцах в городе, кроме того, что вернулось сексуальное влечение. Сначала я спал с другими студентами, но вскоре понял, что это не практично. Именно тогда я обнаружил великолепную лондонскую гей-тусовку и провел много ночей в «Туннеле», «Небесах» и любом другом из дюжины клубов. Эта эротическая жадность длилась недолго, она сгорела, как лишенный дров костер. Однажды ночью я потирался о безымянного мальчика, которого целовал, ощутил жесткие волосы на его груди и внезапно мной, будто демоническая одержимость, овладели воспоминания об Оливере. Мне стало плохо, я забежал в уборную и, посмотрев в свои ошеломленные глаза в потрескавшемся зеркале над раковиной, услышал его голос: «Ты что, совсем не жевал свой горох?». Я не смог сдержать всхлип.

***

Тем роковым сентябрьским вечером я отправился со своим другом Пьером на вечеринку в «Блиц». Мне не очень хотелось ехать, я чувствовал апатию, будто лежал на солнце и мечтал под стрекот цикад, но я обещал ему, что появлюсь. Мы познакомились с Пьером в школе экономики, когда я заехал навестить кузена. Его настоящим именем было Сильван, но он напоминал мне актера Пьера Коссо, поэтому я стал так его называть, а он не возражал. Он обладал той красотой, которую в равной степени можно назвать мужской и женской, и которая всегда притягивала взгляд. Мы переспали лишь раз, и только. Ему нравились большие мускулистые качки, а мне... в это лучше не углубляться. — Я не позволю тебе засунуть язык мне в рот, чтобы заставить Торстена ревновать. Он даже не смотрит на нас, — крикнул я в ухо Пьера. Мы танцевали минут двадцать или около того, и все шло хорошо, пока он не заметил в толпе своего бывшего. Одного из многочисленных бывших. Он зачислял в свои парни любого, с кем переспал больше одного раза. — С тобой совсем не весело, — закричал он, и, зная, что он будет настаивать, я повернулся спиной и нырнул в толпу на танцполе. Расслабься, не делай этого, Если ты хочешь сделать это. Расслабься, не делай этого, Когда ты хочешь кончить. Когда я вернулся к тому месту, где покинул Пьера, тот уже исчез. И так постоянно: он умолял меня пойти с ним потанцевать, а затем цеплял кого-то и исчезал. Одна песня «Frankie Goes to Hollywood» сменилась другой, одной из самых красивых песен о любви в поп-музыке после гимна гей-сексу. Наверное, так было предначертано — это должно было произойти именно тогда, когда играли эти песни. Одни пары лапали друг друга, другие целовались, некоторые медленно танцевали, но танцпол изрядно опустел. Я был ближе к бару, так что успел добраться к нему до всеобщего паломничества. — Виски с колой, — сказал я жующему жвачку бармену. Я защищу тебя от злодея в капюшоне и с когтем, Не подпущу вампиров к твоей двери. В тяжелые времена я буду рядом С моей неумирающей, защищающей от смерти Любовью к тебе. Ничто в мире не могло повлиять на меня так, как сила этих слов, даже когда я пребывал в самом циничном из своих настроений. Я заплатил за напиток, и когда брал сдачу со стойки, увидел его. Под ультрафиолетовыми огнями его зубы казались голубовато-белыми. Он смеялся над тем, что только что сказал парень рядом с ним — темноволосый и с идеальным прямым носом, как на монетах с королевским профилем. Оливер откинул голову, смеясь, а потом наклонился и поцеловал своего друга в губы. Я должен был сбежать, но застыл, будто человек, увидевший автомобильную катастрофу. Это было больно, но я не мог уйти, пока Оливер не увидит меня и не поймет, что я все еще могу открыто смотреть на него. Его волосы потемнели, а лицо слегка похудело, став более точеным, под гладкой кожей переливались мышцы. На нем была узкая серая футболка и черные джинсы. — Два джин-тоника, — крикнул он, и, наконец, его глаза встретились с моими. Я встряхнул головой и улыбнулся. Он улыбнулся в ответ и назвал мое имя.

***

Его парня звали Тим, он работал в страховой компании, был ровесником Оливера, и явно безумно влюблен в него, хотя, казалось, очень мало знал о том, что тот любил — античная философия, иностранные языки и поэзия не были частью образования Тима и не представляли для него интереса. Притяжение противоположностей — позже скажет Пьер. Как собака, учуявшая кость, он появился, как только мы сели в небольшом баре, куда посетители приходили пообжиматься. Освещение было тусклым, но музыка звучала тише, поэтому можно было нормально разговаривать. — Я столько о тебе слышал, — сказал Тим без капли злости на красивом лице. — Не говори мне. — Только хорошее. Рад наконец познакомиться. — Аналогично, — я бесстыдно лгал. Пьер вовлек его в разговор о финансировании реставрации доков, что дало мне возможность поговорить с Оливером. Это одна из причин, по которой мне нравился Пьер, несмотря на его многочисленные недостатки: он мог говорить, о чем угодно, и всегда знал, какую тему выбрать для того или иного собеседника. — Как долго вы вместе? — первое, что я спросил, но вовсе не это действительно хотел узнать. Ты влюблен в него? Ты разлюбил меня? — Почти год. Мы живем недалеко от Ливерпуль-стрит. Я преподаю в Биркбеке, в здании, где раньше жила Вирджиния Вулф. — Для меня этого было бы достаточно, чтобы согласиться на должность. — Этого было достаточно. Мы улыбнулись друг другу, и казалось, что месяцы, которые мы провели порознь, растворяются прямо на глазах. Почему я оставил его, что со мной случилось? — Мы очень счастливы, — добавил он. Он, должно быть, увидел луч надежды в моих глазах и решил обрубить еще при зарождении. — Как насчет вас, ты и... Пьер, не так ли? Вы вместе? Я рассмеялся. — Нет, мы просто друзья. Самый приемлемый вариант. Не лучшее, что я мог сказать. Мысленно я обзывал себя идиотом. Оливер не прокомментировал, но его глаза были холодными, и он разглядывал меня так, будто я незнакомец. Мы еще немного поговорили. Тим и Пьер присоединились к нам, и мы болтали о лондонской гей-тусовке, терроризме ИРА, о соперничестве «Spandau Ballet» и «Duran Duran» (о котором мы с Оливером ничего не знали) и о том, как нам нравилась агрессивная современность Барбикана (что не интересовало ни Тима, ни Пьера). Они уехали вскоре после полуночи, так как была середина недели, и с утра им нужно было на работу. Перед отъездом Оливер спросил, не выпью ли я с ним кофе во время обеда. Мы договорились встретиться в тринадцать часов следующего дня в Брансуик-центре.

***

— Я видел эту лестницу в кино, но я не помню, в каком. — «Пассажир» с Джеком Николсоном. — Я был уверен, что ты знаешь. Что ты там читаешь? — «Художник зыбкого мира» Исигуро; это для работы. — Интересная? — Не так, как твоя о Гераклите. — Очень смешно. Мы быстро пообедали бутербродами с кофе и в течение пятнадцати минут не обсуждали ничего личного. Я больше не мог ждать. — Мой отец знает, что ты в Лондоне? Конечно, знает, глупо думать иначе. Он посмотрел на меня своими ясными глазами, но в них не осталось ничего от прежнего накала и осуждения, которого я так боялся и желал. Если бы он меня ненавидел, у меня оставался бы шанс. Но ему, похоже, просто было наплевать. — Мне жаль, что мы держали тебя в неведении, но нам казалось, что так будет лучше. Мой отец отправил меня в Лондон, а значит, хотел, чтобы я нашел Оливера. Он, должно быть, предположил, что однажды мы столкнемся в одном из клубов, и, как обычно, оказался прав. — Я не знаю, почему сделал то... что сделал, — выпалил я, чувствуя себя так, будто меня окунули в кипящую воду. — Тебе не обязательно... — Но я хочу попытаться объяснить. Казалось, что я на скоростном поезде, и не знаю, куда он идет. — Или как сойти, — добавил он. — Слушай, я не сержусь на тебя, никогда не сердился. Слишком много и слишком скоро. С самого начала это была моя вина. Я должен был оставить тебя в покое. — Неправда, не поэтому, — запротестовал я, но не мог точно сказать, ошибался ли он. Я знал, что хотел его, поклонялся и принадлежал ему, но, возможно, время было неправильным. Мы жили как во сне, а реальность оказалась слишком сложной для понимания того, какой должна быть моя роль. Он накрыл своей рукой мою, и мое сердце застряло в горле. «Я люблю тебя, Оливер», — подумал я. Почему было так трудно сказать это два года назад? Был ли я настолько незрелым, что мне понадобился соперник, чтобы принять очевидное? — Я люблю Тима, — тихо сказал он. Вот, что значит умереть: холод, боль в груди и свист крови в ушах. — Расскажи мне о нем. Оливер начал говорить, и это было похоже на один из тех фильмов Французской новой волны, где актеры двигают губами, но из их уст выходят лишь приглушенные нечеткие звуки, а на фоне играет печальная музыка, постепенно увеличивая громкость. Я узнал, что они познакомились в спортзале и встречались месяц или около того, прежде чем решились съехаться. Тиму нравилось упражняться каждый день, так что хоть что-то общее у них было. — Какая операция? Он непонимающе уставился на меня. — Ты однажды упомянул, что единственный раз, когда прекратил заниматься физическими упражнениями, был после операции. Когда я спросил тебя об этом, ты сказал «позже», но так и не рассказал. — На миндалинах, — ответил он, улыбаясь. — Ты помнишь. — Я помню все. — Ты должен отпустить. — Что, если я не хочу? Что, если попрошу тебя о еще одном шансе? Вот, я это сказал. Тишина. Я заставил себя посмотреть ему в глаза, но когда это сделал, ничего не увидел. Его лицо ничего не выражало. — Слишком поздно, Элио. — Из-за Тима? — Да, и потому что то, что пошло не так тогда, пойдет не так и сейчас. Тебе всего двадцать. — Двадцать один в декабре. — Я помню. — Была отличная вечеринка. — Да. — Ты говорил, что я тот, единственный. Значит, ты ошибся? Казалось, мое сердце наполнили шипы и осколки стекла. Или, может, шрапнель, готовая вырваться наружу и разнести весь торговый центр. Но слово, которого я боялся больше смерти, не было произнесено. Оливер допил кофе и надел пиджак. — Послушай, то, что произошло между нами, было драгоценно и незабываемо, но жизнь продолжается, и, возможно, некоторые вещи должны существовать только в идеальном вакууме, в котором зародились. Он встал, чтобы уйти. Из мира исчезли краски, превратив его в старый черно-белый снимок. — Я смогу увидеть тебя снова? Больше никаких речей, обещаю. — Я подумаю об этом. Прежде чем он смог передумать, я нацарапал на углу бумажной салфетки свой домашний адрес и номер телефона. — Я живу рядом с Ватерлоо, за вокзалом. Он пожал мне руку. Так тепло и невероятно знакомо. — Был рад тебя видеть. — Я тоже, — мои пересохшие губы, казалось, двигались сами по себе. Я наблюдал, как он уходил, и боялся, что больше никогда его не увижу. К счастью, я ошибался.

***

Он позвонил мне в конце октября. Эти два месяца были заполнены лекциями, сочинением эссе, работой и временем с моими друзьями — все, что угодно, лишь бы не думать об Оливере. Однако все было напрасно. В тот вечер я ждал звонка от Петри, датского друга, который должен был достать мне билеты на выставку в «Tate», где он работал неполный день. — Ты достал их? — Привет? От его голоса у меня сперло дыхание. — Оливер? — Да, неподходящее время? Ты ждал другого звонка. — Ничего важного, не волнуйся. Как дела? — Отлично. Послушай, хочу рассказать лично: «Таймс» попросили меня написать серию статей о немецких философах. — Это хорошо. Вчера я был в офисе, и никто ни слова не сказал; должно быть, великий секрет. — Я говорил с одним молодым писателем. — О, понял. Он меня ненавидит. — Потому что ты еще моложе, а знаешь гораздо больше него. У писателей хрупкое эго. Причина, по которой я звоню... Я хотел спросить, не поработаешь ли ты со мной? Почитаешь статьи, скажешь, что думаешь, может, найдешь какие-нибудь ошибки. — Ты утвердил с руководством? — Сначала хотел спросить тебя, но, да, они в принципе согласны. — Зачем тебе моя помощь? — Ты читаешь на немецком, изучаешь философию и работаешь в «Таймс». Идеальный кандидат. И это будет отличное дополнение к твоему резюме. Я хотел спросить его, действительно ли он не против регулярно видеть меня, раз уж теперь ему на меня наплевать. Но не рискнул искушать судьбу. —Да, конечно, я согласен. — Хорошо. Я позвоню через несколько дней, когда у меня будет готовый текст. — Если не застанешь, оставь сообщение. — Договорились. Извини, я не спросил, все ли у тебя хорошо. — Да, все отлично. — Доброй ночи. — Да. Положив трубку, я долго смотрел на нее, не в силах поверить, что действительно слышал его голос. Когда телефон снова зазвонил, я надеялся, что это опять Оливер, но это был Петри, сумевший достать мне не один, а два билета на выставку Дюрера.

***

Это было началом самого длинного, самого коварного вида пыток, которые мне когда-либо приходилось терпеть. Гораздо хуже, чем когда я верил, что Оливер спал с Кьярой и всеми остальными женщинами. Я не только знал, что у него были сексуальные отношения с другим мужчиной, приходилось притворяться, что мне все равно, что спокойно воспринимаю его безразличие, братские советы и случайные упоминания о Тиме. Однажды он даже пригласил меня на ужин в их квартиру, которая оказалась уютной, хорошо обставленной и была полна воспоминаниями об их совместной жизни. Мы сидели в маленьком кабинете и обсуждали национализм и Ницше, когда вошел Тим, одетый только в шорты и футболку. У него было мускулистое тело, худощавое и хорошо сложенное. По сравнению с ним я казался маленьким ребенком. — Я иду спать. Не задерживайся, — прошептал он в ухо Оливеру и получил в ответ поцелуй в щеку. Худшей частью была застенчивая улыбка Оливера, обращенная ко мне, будто извиняющаяся, потому что, что он мог сделать? Он был влюблен и не хотел скрывать это от меня или остального мира. — Он прав, — сказал я, — уже довольно поздно. Мне нужно идти. — Ты домой? Я собирался сказать «да», но не хотел его жалости, не хотел, чтобы он думал, будто моя жизнь вращается вокруг него. — Я пока не хочу спать. Думаю, пойду в «Туннель», немного повеселюсь. Все знали, что в этот клуб ходят в одиночку лишь тогда, когда хотят заняться сексом. Выражение его лица не изменилось. Он кивнул и улыбнулся. — Береги себя, — вот и все, что он сказал.

***

Так продолжалось месяц или около того, пока он не закончил первую статью. Чтобы отпраздновать это, я пригласил его на выставку в «Tate». Думал спросить и раньше, но не мог набраться смелости, опасаясь, что он откажется из-за Тима. Это было начало декабря, вечер пятницы. Тротуары покрывала изморозь. Так хотелось держать его за руку, обнимать за талию, прижиматься. Просто убивало, что я не мог даже прикоснуться к нему. —Я не знал, что будет так много работ Вильгельма Рудольфа, — сказал он, радуясь как ребенок. — Его рисунки послевоенного Дрездена очень печальны. — Он видел, как разрушают город, который так любил, и не мог перестать рисовать его, даже когда остались лишь руины. — Он не мог уйти, хотя, должно быть, сильно страдал, — сказал я. Оливер впервые с нашей случайной встречи в «Блиц» пристально посмотрел на меня. — Это была форма одержимости, — медленно произнес он, — она служила его искусству, но это было не здорово. Я почувствовал, как мой рот кривится в гримасе, хотя намеревался лишь улыбнуться. — Но сейчас мы восхищаемся его работами. Если бы он думал о своем здоровье, мы бы не говорили о нем. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. — У тебя извращенный взгляд на вещи, — ответил он, но его улыбка была теплой, как будто он наконец решил снова мне доверять. — Каждый судит по себе, — сказал я; на этот раз он засмеялся, и я вместе с ним.

***

Мы ужинали в ресторане «Tate». — Спасибо за приглашение. Это великолепная выставка, мрачная, энергичная. Я несколько дней буду думать о ней. Твой друг здесь? Я бы хотел поблагодарить и его. — Он работает только по понедельникам и средам. — Дружок? — Нет, просто друг. Между прочим, он предпочитает девушек. — А ты? — Не сейчас. — Ты недавно был в «Туннеле»? — Да, обычно я бываю там раз в неделю, иногда дважды. Я очень осторожен, не волнуйся. — Мы знали кое-кого в спортзале, кому поставили диагноз. Тринадцать месяцев, и он исчез. — Я регулярно проверяюсь в клинике в Сохо. И никогда не рискую. — Иногда, когда человек пьян или одурманен, он может забыть. — Зачем все эти вопросы? — Твой отец всегда был очень добр ко мне. Внезапно я почувствовал вспышку гнева, которую не смог сдержать. — Мне не нужен ангел-хранитель. Я больше не ребенок, — сказал я и оставил его там с вином, лососем и его отцовской заботой.

***

После этого мы встречались лишь для того, чтобы поговорить о работе и обсудить следующие статьи. Холодный и безразличный, он вернулся к прежнему деловому Оливеру. Приближались рождественские праздники, и я собирался вернуться домой, чтобы провести свой день рождения с семьей. Это случилось за день до отъезда, когда события достигли своего апогея. Мы договорились встретиться рядом с рынком «Спиталфилдс»: Оливер должен был передать мне копию своих заметок о Лейбнице, чтобы я мог захватить их в Италию. Мы пили чай в маленьком кафе, и вполне естественно, что у них играла такая музыка. Как раз подходящее время года. Сначала я не обращал внимания, а когда прислушался, звучали уже последние строки: И пусть разделённые надвое, Но мы можем быть единым целым. Я начну сначала, Я начну сначала… Может, время пришло … Может, сегодня ночью… Я буду с тобой опять, Я буду снова с тобой… До этих пор я был настолько хорошим актером, что почти убедил себя, что все это уже не имеет значения. Я подавил свои чувства, и они превратились в плотный шар боли, давящий на диафрагму. И вот так просто они пробудились, требуя выпустить их на свободу. Я прикусил губу, внутреннюю часть щеки, но не смог остановить слез. — Мне нужно идти, — пробормотал я и убежал, скрываясь в веселой рождественской толпе. Я был почти в Бишопсгейте, когда услышал, как меня зовет его голос, но продолжал идти, слепой и безучастный. — Элио, стой! — крикнул он еще раз и опустил руку мне на плечо. Я не мог сопротивляться, так как чувствовал лишь усталость, холод и одиночество. Я упал в его объятия и всхлипнул ему в плечо. — Идем сюда, — пробормотал он, направляя меня в тихий переулок. — Пожалуйста, не плачь, пожалуйста, — с нежностью шептал он. Я начал дрожать, так как мои нервы достигли предела своей выносливости и сдались. — Прости, мне очень жаль, — говорил он. Больно. Это означало, что все закончилось, что он совершил ошибку, сказав, что любит, и сейчас лишь жалеет меня. Даже в таком состоянии мне нужно было знать правду, но когда я посмотрел ему в лицо, то увидел, что его маска, наконец, соскользнула. — Не плачь, — прошептал он, глядя на меня с тем же вихрем чувств, как и той ночью, с той же любовью. Он ничего не добавил, но ему и не нужно было. Он кивнул и притянул меня к себе, крепко сжимая, пока я не успокоился. — Ты должен дать мне время подумать об этом, о нас. Когда вернешься, мы снова поговорим. Обещай, что больше не будешь плакать. — Обещаю. — Я возьму тебе такси. — Я могу поехать на метро. — Ты поедешь на такси. Он погладил меня по щеке и вытер мои слезы своим шарфом, пропахшим его запахом. —Только если позволишь сохранить его, — сказал я, улыбаясь. — Ты действительно болен. — Больной и извращенный. — Это мы уже знали, — усмехнулся он. Мы пошли к стоянке такси на Ливерпуль-стрит. Он дал мой адрес водителю и заплатил за проезд. — Наслаждайся отдыхом. Я тебе позвоню. — Твои заметки. Он протянул мне пластиковую папку, и наши пальцы соприкоснулись. Больше мы ничего не сказали.

***

Мои родители не спрашивали об Оливере, но я подозревал, что отец догадался о нашей встрече и о том, что между нами что-то произошло. Он ни разу не упомянул о нем, но однажды попросил сыграть первую симфонию Брамса. Когда я спросил, зачем, он лишь выгнул брови и ушел. Конечно, я понял эту отсылку — у нас с ним был свой кодовый язык, основанный на синекдохе — переносе от общего к частному. Та симфония была частью саундтрека к фильму об отношениях между пожилой женщиной и гораздо более молодым парнем. Мы смотрели его вместе в одну из наших посвященных кино ночей, и я прочитал книгу, на основе которой его сняли. Отец говорил мне, что все знает и надеется, что Оливер не будет вести себя так, как Ингрид Бергман в конце фильма.

***

В день моего рождения я решил, что хочу остаться дома, а не идти на вечеринку, поэтому на ужин к нам пришли родственники и друзья. Вимини тоже была там, и часть вечера мы вместе с моими кузенами играли в «Последнего». Она была быстрее любого из нас, и в мгновение ока мы накопили слишком много карт, чтобы получить хоть один шанс на выигрыш. — Последняя, — заявила она с самодовольной улыбкой на заостренном лице, кладя последнюю карту. Зазвонил телефон. — Я подойду. Я весь день отвечал на звонки, но Оливер так и не позвонил, поэтому я больше не ожидал услышать его голос. — Pronto? — Элио, это ты? — Я думал, ты не позвонишь... Весь день ждал. — Ожидания — корень всех страданий. — Очень мудро. — Я всегда думал, что ты самый мудрый. Мы снова флиртовали. — Так ты хотел рассказать мне о природе страданий? Он рассмеялся и прошептал: — С днем рождения. — Ты знаешь, что сделало бы его еще счастливее. Это был не вопрос. — Я работаю над этим. Есть вещи, которые нужно обсудить, и кое-кто пострадает. — Я знаю и сожалею. — Давай не будем по телефону. Я просто хотел, чтобы ты знал, что я думаю о тебе. — Мой отец знает о нас. — Я не говорил ему. — Он надеется, что мы будем вместе. — Он так сказал? — Он попросил меня сыграть первую симфонию Брамса. Любой другой человек в мире не уловил бы связи, но я знал, что Оливер поймет. Он начал смеяться, и я понял, что люблю его даже больше, чем это вообще возможно. Это было то, что мы разделяли, что всегда объединяло нас, помимо похоти и простой привязанности: мы могли заканчивать друг за другом мысли и предложения, потому что он был мной, а я — им. — Я не буду поступать, как Ингрид Бергман, обещаю, — сказал он, все еще посмеиваясь. — Я вернусь в новогоднюю ночь. Я пообещал друзьям приехать на их вечеринку, но всегда могу отменить. — Я тебе позвоню. — Мне было хорошо в твоих объятиях... больше, чем хорошо. — Да. — Как возвращение домой. Ты мой дом, Оливер. Я слышал, как он делает глубокий вдох, пытаясь удержать контроль. — Было ужасно оставить тебя в таком виде, со все еще красными глазами. Я никогда не хотел причинить тебе боль. — Я заслужил. — Нет, нет. Я услышал какой-то отдаленный шум. — Я должен идти. Наслаждайся праздником, только не пей слишком много. И нормально пережевывай еду. — У меня есть ангел-хранитель. — Гусь ты лапчатый, — ответил он и отключился.

***

Когда я вернулся к столу, Вимини играла в карты с моей тетей. — Она слишком хороша для меня. — Я изучала игры. Они все основаны на математике, а «Последний» — на скорости и памяти. Моя тетя вздохнула и пошла за бокалом вина. — Это звонил Оливер, — сказала Вимини. — Да, хотел пожелать мне счастливого дня рождения. Она уставилась на меня, сморщив нос. Ей было четырнадцать, но из-за болезни она по-прежнему выглядела ребенком. — Ты причинил ему боль, но он никогда не винил тебя. Он думает, что мир — это ты. И готов ради тебя пройти пустыню босиком, как та актриса в фильме «Марокко». — У него есть парень, и он его любит. Она рассмеялась. — Я уже говорила тебе, что ты не слишком умен. Он играет роль, как тогда, когда, впервые приехав сюда, притворялся, что ему нет до тебя дела. Почему, по-твоему, он переехал в Лондон? — Он уже был там, так что не из-за меня. Она закатила глаза и громко вздохнула. — Он хотел быть ближе к тебе. — Я видел его с тем парнем. Его зовут Тим, и он очень милый. — Мой любимый хамелеон тоже милый, но это не означает, что я собираюсь выйти за него.. Я не мог не рассмеяться над ее непоколебимой логикой.

***

Оливер так и не позвонил, поэтому я оделся на вечеринку, хоть и понимал, что вряд ли мне сейчас там понравится. Телефон зазвонил, когда я был уже у двери. — Привет? — Я звоню тебе из Хитроу. У моего отца был сердечный приступ. Прошлой ночью он скончался. Я не знал, что сказать, но знал, что хочу сделать. — Тим с тобой? — Нет, — сказал он, явно не желая объяснять. — Могу я поехать с тобой? — Что? Нет, это невозможно... моя семья сразу предположила бы, что мы вместе, а ты знаешь, что они думают об этом. — Знаю. Я бы не поехал к тебе домой, а поселился в гостинице. И ты пришел бы, когда сможешь. Или мы просто могли бы говорить по телефону. Я хочу поддержать тебя. — Хотел бы я сказать «да», но ситуация довольно сложная... Он никогда не позволит мне поехать с ним, поэтому я поступил по-другому. Я не собирался говорить это по телефону, но сейчас был идеальный момент. — Я люблю тебя, Оливер. Больше, чем кого-либо и что-либо в мире. Я буду ждать тебя, но, пожалуйста, не задерживайся слишком надолго. Скажи, если это делает тебя счастливым. — Да, очень счастливым. Я слышал, как у него перехватило дыхание. — Мне очень жаль твоего отца. Я буду думать о тебе каждую секунду, пока ты не вернешься ко мне. Звони мне в любое время, даже посреди ночи. — Ты не услышишь, так как спишь как сурок. — Только когда ты рядом. — Похоже на шантаж. Он улыбался, я слышал это в его голосе. — Ты меня знаешь, я dissoluto assoluto. — Se l'amore. — Se l’amore yourself. Мне удалось немного облегчить его боль. Если бы мы были парой, я бы поехал с ним, невзирая на отказ. Наконец я понял, что имела в виду Вимини — она видела, как я брал все, что предлагал Оливер, но ничего не отдавал взамен. Я с легкостью предложил свое тело, но, помимо удовольствия и умных разговоров, что еще я ему отдал?

***

Прошло три дня, но Оливер не звонил. Его молчание сводило с ума, и в конце концов я решил напиться, чтобы забыть о боли, по крайней мере, хоть частично. Вечером третьего дня я понял, что или выйду из квартиры, или свихнусь. Я собирался на открытие нового клуба в Сохо, и, поскольку вечеринку устраивали в готической теме, был одет с ног до головы в черное, а так же подвел карандашом глаза и уложил волосы гелем. Чувствовал себя идиотом, но, по крайней мере, собирался ехать на автобусе, а не на метро. Я надевал пальто, когда раздался звонок в дверь. «Пьер», — подумал я. Я просил его встретить меня там, но у него была склонность забывать то, что он не считал важным. — Разве мы не говорили... о! Передо мной стоял Оливер со взъерошенными волосами и ввалившимися щеками. Он был прекрасен. Он взглянул на мое лицо, потом на одежду: расстегнутую рубашку и облегающие джинсы. — Вернись внутрь, — произнес он низким и хриплым голосом. Он последовал за мной и закрыл дверь ногой. У меня не было возможности что-то спросить — он взял в ладони мое лицо и поцеловал. Губы, язык, грубая щетина. Я хотел забраться внутрь него и остаться там навсегда. Он ел меня живьем, и я пожирал его в ответ. Я даже не понял, что он толкнул меня на диван, и его руки ласкают все мое тело, пока не почувствовал, как его пальцы гладят мою голую грудь, потирая соски. Я выгнул спину, и он уткнулся лицом мне в шею, пытаясь отдышаться. — Ты собирался в «Туннель»? — спросил он. — Нет, в новый клуб в Сохо. — То, как ты выглядишь... ты сказал мне правду? Я был в аду, думая о том, как тебя лапают незнакомцы. Он лизнул мне горло и прикусил. Я никогда его таким не видел. Мне безумно хотелось успокоить его, но так же было необходимо знать, как обстоят дела между нами. — Я многие месяцы там не был, с тех пор, как мы встретились в «Блиц». Просто не хотел, чтобы ты жалел меня. В ту ночь ты собирался ложиться спать с твоим... я просто пошел домой. Оливер вобрал в рот мочку моего уха. — Ты понятия не имеешь, как сильно я скучал по тебе, — прошептал он. — Я хотел, чтобы ты свободно экспериментировал и просто быть твоим другом, но это была пытка. Я посмотрел ему в глаза — серьезные, темные от желания. И прижался своей щекой к его. — Как твоя семья? Он откинулся назад и сграбастал меня в объятия. — Похороны были ужасны, большую часть церемонии я чувствовал лишь оцепенение. Моя мать практически не говорила, но после, на поминках, выпила бокал или два и знаешь, что сделала? Отвела меня в сторону и сказала, что последние двадцать лет была, как в коме; что жила параллельной жизнью в своей голове, без отца и вдали от тяжелых провинциальных реалий. «Ты можешь рассчитывать на мое благословение, — сказала она. — Ты принял правильное решение, и когда достигнешь моего возраста, сможешь сказать, что прожил полную жизнь». Я не знал, что ответить, поэтому поцеловал его ключицу. — И тут я отчетливо осознал, что делал противоположное тому, что она сказала. Я пытался безопасно играть, боясь рискнуть и довериться своим чувствам к тебе. — А как насчет Тима? Ты сказал, что любишь его. — Сказал, что люблю... несовершенство английского языка. Оливер провел пальцами по своим волосам и зажмурился. Он явно злился на свои поступки, уверенный, что сам позволил всему закончиться. — Наши отношения в последнее время были трудными. Он знал о тебе. Были вещи, которые я никогда не мог... Во всяком случае, я рассказал правду, а он ответил, что больше не хочет видеть меня. Не могу сказать, что виню его. — Он очень красивый. — Да. — А я всего лишь ребенок. — Да. Мы удерживали взгляды друг друга, пока воздух между нами не начал потрескивать от напряжения. Как тогда в Риме, когда мы дурачились, но так и не закончили. — Я задавался вопросом: вздрагивало ли твое сердце, когда я входил в комнату? Когда я мечтал о тебе, а ты почти не смотрел на меня. Он тяжело вздохнул, прикусывая губу. — Я всегда знал, где ты, даже когда притворялся, что не замечаю тебя. Внезапно он начал стаскивать с меня одежду. Быстро, с той же скоростью, что и в нашу первую ночь. В мгновение ока мы оказались обнаженными. Прежде чем я смог понять, что происходит, Оливер опустился на колени и заглотил мой член. — Я в порядке, — пробормотал я, отвечая на невысказанный вопрос о здоровье, но не уверен, что он меня услышал. Оливер неистово ласкал меня, а когда я кончил, проглотил с выражением полного удовлетворения на лице. Я хотел, чтобы он излился на меня и скользнул пальцем внутрь него. Он умолял меня не отводить взгляда, а когда кончил, назвал меня своим именем.

***

После душа и бокала вина я дал ему пижамные штаны, футболку и отвел в спальню. Он лег на кровать, прислонившись спиной к изголовью, как будто всегда был там. Невыразимое, бесконечное блаженство. — Подожди, я тебе кое-что покажу. Я открыл ящик и достал предмет одежды из целлофанового пакета. — Помнишь? Надев рубашку-парус, я присел в шуточном реверансе. — Ты хранил ее все это время. Его глаза наполнились слезами. Я наклонился и поцеловал его в переносицу. — Теперь я могу носить ее, потому что ты здесь, со мной, и я могу наслаждаться твоим запахом, а не рубашки. — Ты хоть представляешь, насколько прекрасен? Я пожал плечами и рубашка соскользнула с плеча. Она была слишком большой для меня, но кого это волновало? Конечно, не Оливера, который тут же поцеловал обнажившуюся кожу. — Будто ты не знаешь. Ты неземной, как ангел Бёрн-Джонса. Это был такой экстравагантный комплимент, что я понятия не имел, как ответить. Я знал, что привлекал некоторых людей, но всегда думал, что Оливер любит меня по другим причинам, не из-за внешности. Мне казалось, что он любит меня, несмотря на мои очевидные недостатки: несуществующие мышцы, длинные тощие ноги, недоразвитую грудь. — Я полюбил тебя с первого дня и хотел с того момента, как увидел в плавках, — сказал он, потираясь своей ногой о мою. — Я рассказывал, что сделал с твоими красными плавками. — Но ты не знаешь, что я тоже кое-что сделал с твоими. — Когда? Он никогда мне этого не рассказывал, даже во время второго приезда. — Ты помнишь, как спал на диване после обеда? Я обычно заходил, чтобы увидеть тебя, а потом тут же уходил, но однажды не смог устоять и вошел в твою комнату. Плавки валялись на кровати, и я прижал их к лицу, вдыхая твой аромат, пробуя на вкус пот. — А я был на диване, в агонии похоти и отчаяния. Оливер взял мою руку и прижал к губам. — Ты меня смущал, потому что я так много чувствовал к тебе, и так скоро. Я постоянно говорил себе, что это неправильно, и когда ты оставил меня в Сан-Франциско, я решил, что заслужил это за то, что забрал нечто драгоценное, что мне не принадлежало. Я опустил голову ему на плечо и поцеловал в шею. — Я больше не оставлю тебя, если сам не попросишь. — Я никогда не смогу этого сделать. — Ты переедешь ко мне? Он не колебался. — Да. — Как скоро? — Как только мы встанем с постели. Я положил руку на его промежность и почувствовал, как твердеет член. — Это может занять некоторое время. Он притянул меня к себе, сжимая мои ягодицы. — У меня есть все время мира.

***

Было раннее утро, когда я открыл глаза, но Оливер уже проснулся — он смотрел на меня, на мою голую ногу, чтобы быть точным. — Я ждал, когда ты проснешься, чтобы прикоснуться к ней. — Не следовало, — сказал я, кладя его руку на свое бедро. Он рассмеялся и ущипнул нежную кожу под коленом. — Хочу приготовить тебе завтрак. Есть что-нибудь съедобное в холодильнике? — Самое обычное. Так что можем приготовить бекон, яйца и тосты. Я привез из Италии кофеварку, поэтому будет приличный эспрессо. Его рука лениво скользнула вверх по моей ноге. — Вот что мы пропустили тогда. — Разговоры о еде в постели? — Домашние дела, оплата счетов, приготовление пищи, встреча с друзьями друг друга. В Италии я был твоим гостем, а приехав в Штаты, ты стал моим. Мы жили в вакууме. На этот раз это будет настоящая жизнь, не каникулы. — Да, и ты начнешь мной помыкать. Он взъерошил мои волосы, как обычно делала мама. — Не мой стиль. Пока у меня есть стол и стул, все хорошо. Но я хотел бы купить тебе пианино. — Недостаточно места! Идея меня порадовала, но я не хотел слишком легко сдаваться. — Если ты уберешь это старое кресло у окна, оно отлично поместится. — Скучал по моей игре? — По всему, что связано с тобой. — Я хотел бы иметь пианино. Мы соприкоснулись губами, сцеловывая улыбки друг друга. — Почему ты попросил меня помочь со статьями? — Чтобы быть рядом, работать с тобой, слушать тебя, обсуждать то, что люблю. Я скучал не только по физической близости. Это напомнило мне кое-что, и я решил рассказать ему. — Утро после нашего первого... — Когда ты хотел, чтобы я ушел... — Да, ладно. Я думал, что больше не хочу твое тело, что с этим покончено. Но потом мы начали говорить о Гайдне, и мне пришло в голову, что желание может проникнуть через эти ворота так же легко, как и через другие, например, такие, как секс. — Не думаю, что когда-нибудь насыщусь твоим телом. Есть еще одна проблема, которую мы должны обсудить. Он перекатился на меня, глядя мне в глаза. — Я привык чувствовать запах Марсии на тебе и никогда ничего не говорил, потому что не имел права. Но все равно бесился. От абсурдности того, что он подразумевал, я разинул рот, как рыба. — Я провел все эксперименты, которые хотел. Сейчас я хочу вернуться домой. — Одиссей, возвращающийся из своих странствий. — Дерзать, искать, найти и не сдаваться. — Ты действительно все знаешь, — сказал он, и впервые я увидел его восхищение тем, чем оно на самом деле было: не подколкой, на которую должен ответить сарказмом или поддельной скромностью, а знаком любви ко мне. В то время, когда Оливер не мог целовать меня или держать за руку, он ценил разговоры со мной, как никто другой из взрослых. За обеденным столом, когда я разбирал ноты, он уделял мне не менее пристальное внимание, чем во время ласк. — И теперь я знаю немного больше о том, что действительно имеет значение. — И что же это? — спросил он, прижимаясь к моим губам. — Ты знаешь, что, — ответил я и засунул язык ему в рот. Он позволил мне вести в поцелуе, хотя лежал сверху, позволил тянуть себя за волосы, чтобы я мог продемонстрировать, как сильно хочу его. — У меня есть признание, — прошептал он через несколько минут. — Ты единственный, кто когда-либо был внутри меня. Это откровение одновременно обрадовало и потрясло. Оливер был явным доминантом, ему действительно нравилось, когда его брали? Или он делал это только для меня, но никогда по-настоящему не наслаждался? — Я хотел сохранить что-то только для тебя. И всегда, кроме времени с тобой, пользовался защитой. Если хочешь использовать ее сейчас, хорошо. Я чувствовал его твердый и мокрый член. В глазах Оливера была нежность, более красноречивая, чем тысяча слов. — Позволь мне заняться с тобой любовью. Я тоже хранил кое-что лишь для него: раздвинул его ягодицы и ласкал языком до тех пор, пока мы оба чуть не сгорели от желания. Когда я вошел в него, он застонал, выгибаясь и еще сильнее притягивая меня к себе. Мы ни разу не закрыли глаз и кончили почти одновременно, лишь дыша в разнобой.