Серость и яркость наших мгновений

      Джей-Джей только что откатал свою программу и, шаркая лезвиями по гладкой поверхности льда под ревущие аплодисменты фанатов, с улыбкой непревзойдённого победителя он подъезжает к бортику.       Холод льда, разгорячённость движений, слепящий свет софитов, крики возбуждённой толпы — это не просто увлечение, это помешательство, это зависимость от бесконечной борьбы над самим собой, от признания, от сумасшедшего чувства удовлетворения.       На табло высвечиваются невероятно высокие баллы, на трибунах проносятся возгласы радости и удивления, Жан-Жак выглядит ещё более самодовольным, будто ни на секунду не сомневался в своей превосходности.       Юра стоит неподалёку, сжимая кулаки. Чёртов индюк этот Леруа, от него за версту разносится какая-то мерзкая властная аура, от которой хочется сглотнуть образовавшийся в горле ком. Плисецкий не признается, что сейчас его тело напряжённо как струна, ноги, будто ватой набили, а руки трясутся так, что с трудом удерживают бутылку с водой. Надо успокоиться. Вдох-выдох.       Юра поднимает голову и пересекается взглядом с серо-голубыми глазами, пробивающими насквозь, как шальная пуля. Плисецкого будто обдают ледяной водой, проводят холодным металлом по горячей коже, приставляют нож к горлу и шепчут что-то ехидное, едкое, как сизый сигаретный дым.       Капелька пота скатывается со лба, становится невероятно жарко, дышать нечем, грудь будто сдавили железной цепью.       Ни капли жалости, ни капли поддержки, ни намёка на влюблённость. Не здесь. Только вызов, только азарт, только живой и непоколебимый дух соперничества.       Юра глубоко вдыхает ещё пару раз, сейчас всё пройдёт, нельзя показывать слабость перед врагом, особенно перед этим. Бояться просто непозволительно. Плисецкий пытается расслабиться и смотрит на лёд, вспоминает эту лёгкость скольжения и успокаивающий холод. Уже лучше. А теперь нужно гордо поднять голову, уверенно вздёрнуть подбородок, без капли сомнений, снова встретиться глазами, улыбнуться дерзко, хлёстко усмиряя чужую гордыню.       На лёд Плисецкий ступает твёрдо, становится в начальную стойку, на несколько секунд затаив дыхание и прикрыв глаза, затем медленно выдыхает, делает лёгкое движение руками и начинает двигаться в такт музыке. Плавность хореографии, точность элементов, идеальное вхождение в образ. На Юру смотрят десятки людей, но он ощущает лишь один взгляд. Цепкий, пронзительный, не упускающий ни единого движения, опаляющий то спину, то кисти рук, то бёдра, то шею, поглощающий целиком. Это необъяснимо, непередаваемо. Внутри всё горит, будто кто-то поджёг спичку и неряшливо кинул её куда-то под рёбра, не замечая, как пламя стремительно распространилось, пожирая тело и душу. Юра пылает, чувствует в себе невиданную силу, способную всё вокруг обратить в пепел без малейшего сожаления. Прыжок чувствуется полётом, руки – языки пламени, лёд будто вот-вот растает. Последние аккорды, последние движения, мир замирает, со звоном бьётся и стремительно рассыпается. Тишина, несколько секунд поражённого немого молчания и толпа взрывается, кричит, аплодирует.

***

      Юра едва не вскрикивает, когда в коридоре на него внезапно наваливаются сзади, и только в самый последний момент успевает вытянуть вперёд руки, чтобы не стукнуться носом о стену. Шею опаляет горячим дыханием, по спине пробегают мурашки. Холодные ладони ложатся на бока, проводят по той части костюма, где сквозь тонкую сетку чувствуется горячая, чуть вспотевшая кожа. Плисецкий невольно дёргается от обжигающих холодом прикосновений и выгибает спину.       — Блять, нас же спалить могут!       Жан-Жак молчит в ответ, опускает руки Юре на бёдра и сжимает обтянутые тонкой тканью крепкие ягодицы. Губы оказываются на шее, скользят по солоноватой коже, зубы больно вонзаются между плечом и ключицей.       — Твоё выступление, — наконец говорит Джей-Джей чуть хрипло, — это было горячо.       — Ты злишься. Я ведь обошёл тебя. Неприятно, наверное, ронять корону, — произносит Плисецкий, растягивая губы в довольной ухмылке.       Жан-Жак сильнее сжимает ягодицы. Сейчас бы развернуться и посмотреть Леруа в лицо, увидеть в глазах плещущуюся обиду, злость, желание раз и навсегда показать, кто тут первый. А вот возьми и выкуси. Сегодня верхушка пьедестала сияет не для вашего величества.       Юре всё же удаётся развернуться, он сразу находит чужие губы и лишь на мгновение смотрит в глаза Джей-Джея. Взгляд острый, холодный, жадный, а Юра как безумец бросается в это ледяное озеро. Поцелуй выходит слишком резким, слишком быстрым. Жан-Жак больно прикусывает Плисецкому губу, но не до такой степени, чтобы поранить, это действует скорее как предупреждение.       — В следующий раз трон победителя будет моим, — решительно произносит Леруа, черты его лица смягчаются, возвращается привычная самодовольная ухмылка.       Перчатка брошена. Юра может расценивать такое заявление как полноценный вызов. И от этого блеск золотой медали кажется ещё более притягательным.       — В следующий раз сразу говори мне такие вещи в лицо, а не прячься за спиной, — скалится Плисецкий.       Соперничество всегда добавляло остроту в их отношения, смешивалось с какой-никакой романтикой и превращалось в нечто яркое, бурное, ослепляющее эмоциями.       Юра кладёт руку чуть ниже своей шеи и трёт саднящую розовую отметину.       — Вот нахуя ты это сделал? Мне теперь с этим под камеры идти. Опять болтать всякую ерунду начнут.       — Распусти волосы, — говорит Жан-Жак и тут же тянется к резинке на Юрином затылке, стаскивая её. Волосы рассыпаются по плечам, прикрывая шею, две косички-колоска неловко свисают по бокам, распускаясь на концах.       Плисецкий отстраняется и расплетает колоски полностью. Волосы спереди слегка закручиваются и становятся волнистыми. Джей-Джею хочется протянуть руку и коснуться их, но он этого не делает, стоит почти неподвижно, скручивая Юрину резинку между пальцами.       —Ты, — Плисецкий на секунду отводит глаза в сторону и делает паузу, пытаясь правильно подобрать слова, — ты был хорош, даже слишком.       — Я всегда хорош.       — Заткнись. Весь напетушился после проката, бесишь. Я не собираюсь упускать своё золото.       Юрий отряхивает костюм, будто на нём осела пыль, поправляет и подтягивает низкий ворот, который, впрочем, не прикрывает шею, разворачивается и, окинув Леруа сердитым взглядом напоследок, направляется обратно к арене.       Жан-Жак невольно усмехается, глядя ему вслед, опирается о стену и рассматривает растянутую чёрную резинку на своих пальцах.       Они ещё поборются. Победа предназначена только для одного. Два короля не усидят на одиноком троне.