Маленькая трагедия

      Наташа поднимается с постели от жары и духоты, сонно потирает глаза и прижимает к груди простынь. Место по соседству пустует и, кажется, оно давно остыло. Но даже так она больше не чувствует себя одинокой и беспомощно оставленной посреди той послевоенной разрухи. Таких, как она, ещё немало — Эдуард, Райвис, Лауринайтис, Оленька, сам Иван. Однако Арловская чувствовала себя невероятно плохо. Не удивительно после всего пережитого.       Ступая босыми ногами по прохладному, девушка ходит от одной комнаты, забредает даже на чердак, который плюс ко всему служил хозяину отдушиной. Весь дом пустовал. На кухне тихо и пусто, чайник остыл, и каша на плите была не тронута, но опять не доварена и не досолена.       Наталья накрывает бледные плечи, устало прикрывает рукавами старого платьица обожженную кожу, исцарапанную грудь и спину. Теперь ей более чем известны чувства небезызвестного соседа. «Как же давно я тебя не надевала, любимая?» — девушка даже немного улыбается, глядя на себя в зеркало. Война заставила забыть о всякой красоте, заставила снять старое платье, подаренное Иваном, и обрезать такие красивые волосы, которые Ольга могла часами перебирать в своих руках.       Наконец скрипит входная дверь и слышен мелкий топот в прихожей. Наталья выходит к гостю, хотя совсем не гость пожаловал с утра. Торис стоит немного ссутуленный, поникший, с двумя солдатскими касками по бокам. Увидев её, Литва сначала хмурится, но через секунду широко улыбается, на что девушка фыркает и смущенно прячется на кухне. — Ты очень красивая, — говорит литовец без смущения, чисто и открыто.       Беларусь в который раз ловит себя на мысли, что нельзя злиться на Литву. Он слишком простодушный, чтобы делать зло намеренно, и, значит, зла держать на него нельзя, но Наталья всё равно по привычке обижалась. — Опять ты с этими… — шипит девушка. Недоговаривает она специально, но догадаться не трудно — Торис предпочёл иметь дело сперва с мёртвыми, а не с живыми. — Все должны возвращаться туда, откуда они и пришли, — просто отговорился Лауринайтис. — Это воспоминания о войне.       Наталья выходит в коридор и замечает, что каски в руках литовца наполнены до краёв чёрной землёй и цветами. — Добра, — снисходительно бросает Беларусь и, подхватив молодого человека под руку, ведёт его на улицу, — сажать будем.

***

      Литва усмехается. В итоге посадили прямо под крыльцом. Все оживало: и птицы пели, и весело отдавался вдали гудок уходящего поезда, и плыли густые облака не небу, и бил теплый ветер в лицо, и щуриться заставляло яркое, живое солнце. Может быть, где-то ещё гудит эта война, но жизнь распускается снова. Наверное, кажется Торису, что она и не заканчивалась, только лишь приостановилась на секунду, чтобы завязать шнурки и слегка отдышаться от своего быстрого бега.       Лауринайтис сам себе философ — у него спирает грудь от вида этой яблони, под которой стоят они вдвоем, сбивается дыхание, когда ему удается коснуться волос Наташи. Наташа, как жизнь, цветет и благоухает.       А Арловская будто и не замечает его. В руках у неё венок, на котором сосредоточено всё её внимание. Возможно, она не замечает ни Ториса, ни красоты вокруг себя, хотя литовец замечает красоту Наташи и мира.       Она действительно красива, Лауринайтис клянётся, что будь он самым черствым человеком, то даже тогда бы он её боготворил. Сейчас он действительно готов стать намного более мужественным и храбрым. Пусть упадёт мир, пусть рухнут небеса, но литовец готов, просто готов идти хоть в Ад. Только бы его поддержала Арловская.       Цветёт яблоня, желтеют одуванчики, слетают скворцы с прутиками в клювах под крышу. Ничего не говорит о том, что совсем недавно здесь было пепелище без единого живого существа. Ныне всё изменилось. — Смотри, — шепчет Наталья и обводит рукой всё, что видит перед собой. — И дом отстроен, и яблоня цветёт, и солнце светит.       Парень отвык слышать этот голос без стекла и режущего льда. Такой нежный и глубокий, что Торис вдруг отрывается от созерцания той красоты вокруг. Наташа, казалось, стала ещё более красивой, чем была минуту назад, но менее, чем через несколько мгновений.       Эта красота добыта невероятными испытаниями. Выживание как суть всего живого. Природа выбралась из пепла: сквозь выжженную землю проросла трава, яблоня, расколотая на два, выжила и цветёт сейчас, они, пронеся все свои кошмары и самые тяжелые страхи через весь ужас войны, продолжили своё существование. Природа тоже сражалась вмести с ними, чтобы остаться живой, показывая удивительные пейзажи ныне. Любовь всему вина. Любовь это двигатель, который тянет всё и всех. Наташа понимает это не хуже самой природы — из войны её вытягивала любовь к народу, к земли, справиться с её тяготами помогала любовь к природе, которая даже в пороховом дыму была удивительно прекрасна. Но вверх, к свету Арловскую вытягивала совершенно иная любовь, казалось бы она была ещё более сильной, сжигающей, как пламя, но не обжигающей. Что-то девушке подсказывало, что Торис чувствовал нечто похожее. Любовь, в разных формах, толкает людей к действиям.       «Любовь — глупость», — думает Литва и улыбается, вспоминая, когда последний раз делал что-то глупое. Помнит, как сейчас, ту последнюю зиму, безлюдный перрон, заснеженное поле и дальний гудок поезда. А ещё помнит отчаяние, грусть и безнадёжность, охватившее тогда Литву. Наташа, правда, помнит только его мёртвые стеклянные глаза.       Нынешнее положение и близко не похоже на былое. В душе у Лауринайтиса полное спокойствие, тихое счастье и любовь ко всему вокруг. И ничто не в состоянии это спокойствие пошатнуть: ни протяжный свист поезда, ни гортанный крик коршуна, ни внезапные редкие порывы холодного ветра, ни сама Наташа. Но она и не пыталась, сама была увлечена чем-то, вглядываясь в медленно плывущие редкие облака, как в нечто невероятно прекрасное. Настолько сильно природа будила в ней самые лучшие черты, несправедливо задавленные в далёком прошлом. Кто бы знал, что этой весной, пусть даже только сейчас, у неё появится дикое желание совершать глупости и не бояться косых взглядов со стороны, хочется покрываться румянцем и заливаться смехом, как ребёнок. Хочется радоваться, что есть шанс чувствовать любовь природы, как плода её борьбы за выживание.       И всё-таки любовь — вечный двигатель. Из века в век она меняется, но остается любовью во всех проявлениях. Литва горит всеми самыми светлыми чувствами. Они все живые, они все люди, способные чувствовать не меньше других. Способны сопереживать, сострадать, поддерживать, любить и творить. Торис глубоко вздыхает, ощущая ещё большее облегчение. Война стала ещё одним испытание, но этот оловянный солдатик на одной ноге справился, несмотря на раздирающие его два мнения. Два мнения не уживались в нем, он придерживался третьего. Страх, отчаяние, ужас приравнялись к искренности, надежде и счастью. «Трус», — несколько нежно замечает про себя Наташа, когда случайно касается его руки. Видно, слишком холодные у неё руки, и своим льдом она так больно обожгла руку Ториса. Однако стоит заметить, что она и раньше так больно колола и жгла его своим холодом, что Лауринайтису не привыкать. Он просто побоялся чего-то. Мысленно Арловская упрашивает быть его чуточку смелее. Совсем немного, этого хватит литовцу, чтобы быть похожим на прошлого себя. — Разрешишь мне сделать кое-что глупое? — с замиранием сердца спрашивает Литва, осторожно касаясь девичьего плеча. Ладони у него очень горячие — своей холодной кожей она чувствует это даже сквозь ткань платьица.       В жесте, в голосе Ториса было что-то тайное, сокровенное, пропитанное жизнью, и казалось, что вся его нежность, бьющаяся через край и пытающаяся отыскать выход, может теплотой вылиться через «глупость».       Наташ вдруг сама заражается от него нежностью. Стоя к нему спиной, облокотившись о прочную деревянную ограду, ей так и хочется взглянуть на него как тогда зимой на перроне. Девушка аккуратно убирает мужскую руку со своего плеча, но крепко сжимает его ладонь и оборачивается. — Глупость ты уже совершил.       Литва усмехается: — Эта будет последняя, — кивая, говорит юноша.       Как тогда зимой…       Наталья так и чувствует жар от его груди, распирающий её не меньше. Весной Литва красива, красив и Торис, даже как-то удивительно прекрасен и мужественен. Но перед глазами стоит картина, запомнившаяся уже сотни лет назад, но забытая и стертая ненавистью. Лауринайтис, казалось, смотрел на неё все теми же глазами, едва заметной улыбкой, только разве что вместо красного, как кровь, полотнища у него за спиной теперь открытый для них мир. Это стоило того, чтобы жить и бороться с наисильнейшим противником. Возможно, скоро будет другое время, люди перестанут любить, перестанут ценить друг друга и они, но что-то всегда будет цвести, в независимости от времени и места.       Так могла цвести только душа.       В груди так неприятно дрожало, болезненно сжимало горло, вдруг ни с того ни с сего подкатил тяжелый ком. Склонившись над ней скалой, литовец касается её лба своим и, кажется, совсем не дышит, боясь, что отпугнет её и разозлит. Наклонись немного и до глупости совсем не далеко…       Но Наташа не сердится. На него невозможно сердиться, Торис слишком искренний и нежный, чтобы творить зло, но он мужественен и справедлив, чтобы хоть однажды его совершить. Он добрый, он хороший, он совсем мерзкий и не трусливый.       Доброта не слабость, ненависть не сила. — Я глупый, — очень смело признается Лауринайтис и крепко хватает девушку за плечи. Прямо как зимой на перроне. Только сейчас у него руки теплые и мягкие, только сейчас они не отчаялись, не потерялись в безнадежности их совершенного бытия, а выбрались из своих же дебрей.       Наталья держится за его руки, но теперь определённо тянет на себя и аккуратно, нерешительно тянется к нему поближе, невесомо касаясь губами его губ. Совсем легко и по-детски, но искренне. И Арловская приходит к такому удивительно спокойному и легкому выводу, что она действительно его любит, только лишь по-особенному и странно, чтобы это была любовь в устоявшемся её понимании. И это стоило того, чтобы быть здесь и стать тоже немного глупой, созерцая красоту вокруг себя.       Торис действительно счастлив, действительно глуп и влюблен так, что в глазах темнеет, и сжимает девушку в объятьях своих больших и неуклюжих рук. — Пойдём, — вверяет он её и хватает за руку, крепко сжимая, — я покажу тебе, где заканчивается наша маленькая трагедия.       Наташа вполне уверенно сжимает руку в ответ. Торис кажется ей храбрым в лучах заходящего солнца: уверенным в себе, в Наташе и во всем мире вокруг. Между ними в войне ничего общего — только злость, ненависть, кипящая внутри, и желание найти друг друга, и слишком много в мире — и сосен шум, и колоски в руке, и вой реки, текущей по низине, и солнце, за которым, там, где подальше по полям, есть конец маленькой, но такой огромной для них трагедии.