Маленькая трагедия

      Людвигу оставалось только вспоминать о потерях, но не останавливаться ни на секунду. Никакого света во тьме, в которую его загнали все обстоятельства, нет и не было. Связь с Иваном никуда не делась, но она только загоняла его всё дальше и дальше во тьму. Стоило ли это поражение стольких жизней?       Байльшмидт сидит у стены, прижимая к себе оружие, как ребенка, как единственное спасение. Защитников ту не так уж и много — в основном это мальчишки и девчонки, у которых даже подростковые прыщи не сошли, а также и взрослые мужики с сединой, морщинами и огромным фронтовым опытом. — Вот и всё, — шепчет Германия, прикрывая глаза.       Грусть, тоска, одиночество.       Einsamkeit       Германия остался наедине со своими кошмарами и потерями. Его не простит сообщество за преступления против людей. Все решала компания из нескольких стариков, обросших жиром и собственной гордостью. А сейчас эта компашка, в большинстве своём, мертва. Кто будет отвечать за всё?       Людвиг вглядывается в лица последних своих защитников — это ребятня, внезапно повзрослевшая. До сих пор верят, что можно исправить их плачевное состояние и отбросить врага обратно на сотни миль назад. Даже слепой видит, что всё будет кончено через несколько минут. Пока генералы готовы умереть за своих лидеров, эти ребята готовы умереть за свою семью и Родину. Но и с другой стороны есть такие же ребята, которые ровно также не хотели умирать, но погибали за землю, семью и Родину.       Отвечать за деяния правителей только народу. — Приготовиться! — громко выкрикивает Людвиг.       Сердце бьётся с немыслимой силой, немеют руки. Не так страшна смерть, как её ожидание. До дверей несколько метров и русским до двери всего пару шагов. Германия чувствует, что Россия мысленно предлагает ему сдаться.       Нельзя. Ради брата, ради этих ребят.       Всё на мгновенье затихает: на улице смолкают взрывы, растворяются в пространстве крики и шаги, исчезает всё, кроме собственного дыхания. Русские приходят в этой тишине. Резкий свет бьёт по глазам, а следующий за ним хлопок рвёт уши, неведомая сила отбрасывает тела, отрывая куски одежды и плоти.       Вот он, момент моей смерти.       Брагинский на фоне выделяется — высокий, плечистый, сильный мужчина. Вспышка ослепила немца, но он хорошо ощущает пронзительный взгляд Ивана. Он не изменился с той зимы.

***

      Разума Людвиг лишился надолго после ракового удара прикладом по лбу. Пробираясь сквозь темноту и вязкую тину сна, немец ощущал себя всё так же одиноко, без единого лучика света в его положении. Но всё равно что-то его вырвало из сна. Точнее сказать кто-то.       Германия только распахнул глаза, как тут же сощурился от яркого белого свечения. Белый, яркий, слишком свежий и чистый — военный госпиталь, тюрьма или изолятор? Байльшмидт поворачивает голову, чтобы осмотреться, но натыкается на сидящего на небольшой табуретке Ивана. Его лицо трогает лёгкая усмешка, и глаза хитро прищурены. — Проснулся? — хрипит русский. — Что ты чувствуешь?       В глазах — ненависть. Лицо в царапинах и сколах. Руки с больной кожей. Если есть у Войны и Смерти лицо, то это Брагинский. — Ничего, — честно отвечает Людвиг.       Немец следит за действиями русского. Его движения слишком резкие, неловкие, когда Брагинский пытается налить в чашку воды. Слишком уставший для победителя. — Совсем ничего? — ещё раз спрашивает Иван. Он ожидает какой-то конкретный ответ от Германии, который его удовлетворит. — Ничего, как будто ноги и руки оторвало.       Такой ответ Россию не интересует, а Людвиг не понимает, что хочет услышать Победитель. Вдруг Иван притрагивается ладонью к груди немца и немного постукивает по ней. Даже сквозь больничную одежду и простыню Людвиг почувствовал нездоровый жар от него. — А тут? Что ты чувствуешь?       Людвиг только хватал ртом воздух. Он бы опять ответил «ничего», но исключительно солгал бы. Что-то чувствует, но и ничего одновременно с тем. Грусть, одиночество, тоска. Опять. — Что со мной будет? — внезапное осознание происходящего накрывает Людвига. — Ответишь по заслугам, — без промедления ответил Брагинский. — Что посеешь, то и пожнешь — слыхал о таком, нет?       Немец не в силах сдержать протяжный мученический стон. — Мне жаль, что всё получилось так. Мы бы могли стать друзьями, Людвиг. Хорошими друзьями, а ты всё испортил.       По интонации, выражению лица становилось понятным, что Ивану искренне жаль Германию, но сам ничего не мог поделать. Интересы народные превосходили личностные, а поэтому нужно было дойти до победного конца и уничтожить ту силу, которая ещё несколько лет назад рвалась к Брагинскому с единственной целью. — Это чудовищное дерьмо, но ничего не поделаешь. Всё так, как есть. За все поступки придётся ответить, тебе припомнят все грешки. Кто ты теперь? Никто. А чего ты ожидал?       Дерьмо действительно чудовищное. Иван не скрывает намерений, но намекает, что хотят от Германии союзники. Людвигу теперь придётся всё разгребать самому. Все: от генералов до домохозяек — будут обвинены в страшных преступлениях, к которым могут быть даже не причастны.       Что посеешь, то и пожнешь, не так ли, Людвиг? Может быть и так. Смерть посеял — смерть пожнет. Таковы законы их жизни, жизни многих людей. Байльшмидт теперь стоял на коленях и готов был молить о прощении, оставив в прошлом всю свою гордость там, в прошлом, в русской грязи и снегу. — А Гилберт? — вдруг обеспокоенно оживился немец. — Что будет с Гилбертом?       Русский вдруг хлопнул в ладоши и ясно улыбнулся, но что-то подсказывало Германии, что это явно не к добру. Русский просто не умеет быть действительно добрым. — А его ждёт суд. И пусть молится всем: от Карла Великого до самого Гитлера — чтобы этот суд был для него только Небесным.       Но Иван не верит ни в одного из богов, поэтому и суда не боится.       Очевидно, что Пруссию ждет всемирное порицание, обвинения, на его печальное имя уже давно переписали многие великие заслуги, но чашу весов явно перевешивала чаша с чужой кровью. Пруссия печально кончит, определенно печальнее, чем многие государства до него — его будут ждать Карфаген, Рим, Русь, сгоревшая дотла. — Мы смягчим твою участь, Людвиг. И Гилберта тоже. Но!.. — продолжая говорить очень медленно, но крайне эмоционально, Иван вдруг встал со стула, — при условии, что ты пойдёшь на сделку со следствием.       Сделка с русскими, Людвиг, равно сделке с Дьяволом, с самим Адом. Никогда не договаривайся с ними, избегай их… — Я согласен… согласен, только Гилберта не трогай.       Вот и всё, — думает Людвиг, отворачиваясь к стене и роняет крупные градины слез на белую больничную наволочку.