The Words

Прошедшие полгода для Белова тянулись невероятно долго, ход времени словно замедлился, часы казались днями, а дни — неделями. И все из-за Модестаса и этой чертовой надписи на его сильной загорелой руке. «За что мне это?» — думал Сергей каждый раз, когда литовец находился где-то поблизости, что происходило чертовски часто. Паулаускас любил гулять, а потом часами сидеть в квартире Белова, читая очередной томик Лермонтова или попивая пиво. Сам Сережа никогда не ходил к литовцу — то ли не хотел, то ли боялся, что привяжется еще сильнее. Хотя, куда сильнее? За него уже все сделала темная надпись, выведенная на запястье аккуратным Модиным почерком. В канун Нового года Гаранжин торжественно вручил спортсменам повестки в бухгалтерию за зарплатой и с неподдельным счастьем на лице объявил о долгожданном двухнедельном отпуске. Команда ликовала так, что все на улице у «Рюмочной №1» знали: у баскетболистов выходные. Белов решил пропустить гулянку. Он спокойно пошел домой в компанию к потертым обоям и сквознякам. Зайдя в квартиру, баскетболист печально улыбнулся, оглядывая помещение и вспоминая просьбы Модестаса как можно быстрее начать ремонт. Но ни денег, ни желания что-либо делать не было. От этих стен уже становилось тошно и желание хоть куда-нибудь уехать, убежать, становилось сильнее с каждым днем. Сергей прошел в гостиную, одновременно служившую спальней, и рухнул на кровать, расставляя руки в стороны. Хотелось только лежать, наблюдая за каплями, падающими с потолка. Белов стянул с себя одежду и улегся поудобнее, утыкаясь носом в подушку. Он тут же почувствовал аромат знакомого одеколона. «Это Модина подушка…» — в голове промелькнула мысль, и Сергей повернулся, еще глубже зарываясь в мягкую ткань. Модестас всегда использовал один и тот же одеколон и ни разу не менял его с тех пор, как они познакомились. Запах был очень качественным и долго держался, не сложно догадаться, что духи импортные. И Белов, то ли от влюбленности, то ли всерьез, считал, что это самый лучший аромат на планете. Особенно когда его использовал Паулаускас. Модестас пах мятой, свежей, как та, которую бросают в самые дорогие коктейли. Он пах корицей, точно так же, как в маленькой Нащековской пекарне, куда юный баскетболист часто заглядывал после школы, чтобы купить матери ватрушку на последние десять копеек. Он пах иногда, совсем немного, советским парфюмом, которым пользовался сам Белов. Сергей до сих пор не может понять, как это возможно. Белов прикусил губу, снова вдыхая приятный аромат и не замечая, как рука машинально тянется к резинке трусов. В такие моменты он чувствовал себя подростком, которому достаточно лишь одного запаха, чтобы возбудиться. Так же было и сейчас, только вот он давно уже не подросток, а взрослый мужчина, комсорг. Но чувства Белова всегда были сильнее разума, поэтому он лишь нахмурился и еще увереннее скользнул рукой вниз, прикрывая глаза. Щеки мгновенно покраснели, когда в воображении перед ним появился Модестас. Литовец тепло улыбнулся, подошел непозволительно близко и, прошептав что-то на родном языке, вовлек Сергея в долгий, тягучий поцелуй. Его губы были мягкие и чуть искусанные, («Модя, хватит губы жрать, твоей паре целовать будет нечего!»), а язык проникал внутрь, проводил по небу, иногда задевая края клыков. У Сережи сносило крышу. Загорелая рука литовца скользнула по обнажённой груди Белова, и он улыбнулся сквозь поцелуй, чувствуя прикосновение теплых, шершавых, спускающихся все ниже ладоней. — Белов, ты чего дверь не закрыл? — словно сквозь стекло Сергей слышит знакомый акцент и хлопок входной двери. — А если бы к тебе пришли грабители, а не я? Сережа резко открыл глаза, осознавая, что фантазия была неожиданно и бесцеремонно прервана реальностью. Белов быстро вынул руку из трусов и подтянул махровое одеяло повыше к подбородку, прикрывая свое возбуждение. — Ты чего пришел? — спрашивает Сергей зашедшего в комнату Модестаса, оглядывая того с ног до головы. Литовец одет до неприличия хорошо. Серый плащ накинут поверх темного, явно дорогого и качественного костюма, белая рубашка чуть помялась из-за ходьбы, а черный с красными полосами галстук отлично дополняет образ. — Это ты так вырядился со мной пиво попить? — спросил Белов, удивленно приподнимая бровь. — Серег, ты идиот? Нет, конечно. И вообще, — Паулаускас вытащил из кармана плаща белый конверт, — советую тебе тоже переодеться. А то в твоих обычных тряпках нас даже на порог не пустят. Литовец широко улыбнулся и передал конверт в руки хмурящегося Белова, ожидая дальнейшей реакции. Тот медленно открыл конверт и, достав из него два глянцевых билета, чуть не подавился воздухом. Это были билеты в Большой театр на сегодняшний вечер. Глаза Сергея округлились, когда он, немного подумав, осознал, во сколько все это обошлось. — Модя, это же… Большой, — чуть запинаясь, начал говорить Сергей, еще не отошедший от шока, — туда же билеты стоят рублей пятьсот минимум…это как пять наших зарплат, а тут еще и два сразу… — Так, Белов, тебе мама в детстве разве не говорила, что считать чужие деньги неприлично? К тому же, у меня есть свои связи, я отдал меньше, чем ты думаешь. — Модестас грустно усмехнулся, вспоминая какие связи он использовал. Об этом настойчиво напоминал ноющий позвоночник — все-таки не каждый день приходится знакомиться со всеми возможными поверхностями в кабинете руководителя Большого. — Так что не бери в голову и переодевайся, я подожду тебя на кухне. С этими словами Паулаускас вышел из комнаты, прикрывая за собой дверь. Сергей несколько раз моргнул растерянно, а затем, кинув билеты на стол, принялся по-быстрому решать свою проблему.

***

Вечером Москва красивее, чем в любое другое время суток. В домах горят отдающие теплой желтизной лампы, в парках приглушенным белым светом сияют фонари, а в самом центре, на Арбате, всё горит яркими цветными огоньками, неоновыми вывесками магазинов. Возле Большого театра много важных, одетых в дорогие платья, фраки и шубы людей. Они неспешно прохаживаются, покуривая папиросы, и тихо беседуют о чем-то своем. Сергей чувствует себя немного неуютно. Раньше ему никогда не приходилось попадать в подобное общество. Один из его самых лучших костюмов кажется дешевым и неопрятным на фоне всеобщей изысканности и дороговизны. Казалось, все вокруг бросают на него недоверчивые взгляды и тихо перешептываются, будто знают, что костюм этот стоит копейки и вообще достался Белову от отца. Сергей нервно сглатывает, отводя взгляд от рыжеволосой женщины в норковой шубе, с ярко оранжевыми губами и глупым пером в волосах. Она пристально смотрит на баскетболиста и, чуть ли не тыча в него пальцем, нашептывает что-то на ухо своему партнеру. Сергей приглаживает волосы и поднимает глаза на Модестаса. Тот, очевидно, чувствует себя уютно, идет уверенной походкой, немного приподняв подбородок, и глядит на всех сверху вниз. Иногда литовец останавливался, здороваясь с какими-то явно важными людьми, спрашивал о здоровье семьи и, одаряя Сергея бодрой улыбкой, двигался дальше. — Никогда бы не подумал, что ты так отлично вписываешься в богему Москвы, — тихо усмехается Белов, когда Модя в очередной раз здоровается с какой-то женщиной. — В каком смысле? — литовец чуть хмурится, но в следующую секунду на его лице снова появляется широкая улыбка. — Товарищ Ященко! — приветствует Модестас подходящего к ним мужчину в твидовом пиджаке, с цветным платком на шее. Его чуть седые волосы были аккуратно уложены и блестели от количества нанесенного на них геля. — О, Модестас, рад видеть Вас у нас, — мужчины обменялись рукопожатиями. — А Вы, если я не ошибаюсь, Белов… Сергей? — Все верно, сэр, — баскетболист тоже пожал руку Ященко. — Еще раз спасибо, что помогли достать билеты, — литовец чуть приподнял уголки губ. — Для тебя все что угодно, — на лице мужчины растянулась противная улыбка и, не скрываясь, он пробежался своим похабным взглядом по телу Паулаускаса. — Приходи в любое время, знаешь же, мои двери всегда открыты капитану сборной… — литовец лишь сдержанно кивнул. — В любом случае, было приятно встретиться вновь и познакомиться с Вами, товарищ Белов. Обменявшись короткими кивками, мужчины разошлись. Отчего-то Сергею неимоверно хотелось ударить Ященко, а еще лучше — избить до смерти и закопать его тело где-нибудь в Подмосковье. «Какого черта он так смотрел на него?» — думал баскетболист, пытаясь найти ответ на спине идущего впереди литовца. — «И что за резкий переход с Вы на Ты?» Белов нагнал Модестаса и уже собирался узнать причину неожиданной фамильярности, но Паулаускас задал вопрос первым. — Так что ты имел ввиду, когда говорил про меня и общество? — поинтересовался Модя, поднимая глаза на идущего слева Сергея. — Эм, — Сережа чуть замешкался, вспоминая, что говорил пару минут назад, но вскоре продолжил, — Ну, просто ты идешь так уверенно, улыбаешься во все тридцать два, здороваешься чуть ли не с каждым встречным. Ты явно привык к вниманию, а я чувствую себя белой вороной, да еще в этом отцовском костюме. — Белов тяжело вздохнул и чуть подрагивающими пальцами расслабил галстук. — Все еще на нас так смотрят, как будто мы циркачи, а не баскетболисты… — Верно сказано, мы баскетболисты. Я капитан сборной СССР по баскетболу, ты лучший игрок команды, который за игру приносит по шестьдесят очков. — Паулаускас тепло улыбнулся и чуть встряхнул Белова за плечи. — Ты теперь…как это на русском? Звезда! Ты теперь звезда, Серый, так что принимай популярность со всеми ее достоинствами и недостатками. — Да, наверное ты прав, — протянул Белов и, обернувшись, снова поймал на себе взгляд рыжеволосой женщины. — Слушай, Модь… — Да? — Ты знаешь ту рыжую даму с пером в волосах? — чуть тише спросил баскетболист, кивая головой в нужном направлении. — Эм, нет, а что? — ответил Модестас, находя среди людей женщину, которая чуть ли не раздевала Белова взглядом. — Тебя смущает тот факт, что она на тебя пялится? — Есть немного. — Предлагаю спрятаться от ведьмы в театре, до спектакля десять минут, — Сергей лишь коротко кивнул на предложение и, в последний раз обернувшись, пошел внутрь вслед за литовцем. Сказать, что Большой театр впечатлял — ничего не сказать. Сергей, конечно, не раз видел фасад и главный холл на чёрно-белых снимках, но никогда не наблюдал всего этого великолепия в живую. Золото и позолота, ручная лепнина на стенах и арках, мраморные лестницы — вся эта королевская эстетика еще никогда не была так близка. Завороженный ослепляющей красотой и блеском Белов поначалу не мог и слова из себя выдавить и лишь внимательно рассматривал каждый сантиметр стены, борясь с назойливым желанием притронуться к ребристой резьбе. Вскоре он немного освоился и принялся закидывать Модестаса фактами, связанными с театром и его историей, биографиями великих людей, которые когда-либо работали или просто посещали Большой. На это литовец лишь широко улыбался, периодически посмеиваясь, и думал, что из Сергея мог бы выйти отличный учитель истории. На спектакль они немного опоздали, потому что рассказы Белова были слишком интересными, а Модя не хотел упустить чего-нибудь важного. В повествующем что-то Белове ему нравилось все: начиная от глубокого приятного голоса, заканчивая энергичным движением рук. Сергей действительно любил рассказывать, а люди всегда с интересом слушали его. К сожалению, Белов нечасто делился своими историями с окружающими, зато с Модестасом охотно. Они часто сидели в гостиной Белова, обсуждая разные исторические моменты и события. Особенно если Сергей находил в какой-нибудь книге историческую неточность, то его было уже не остановить. Он, словно поезд, несся вперед, не останавливаясь, ругал автора, всякий раз брал ручку и листок бумаги, чтобы сообщить об ошибке в издательство, но все эти письма так и оставались лежать в тумбочке. Однажды литовца черт дернул сказать, что он не особо любил историю в школе и больше ему нравились литература с биологией. Тогда Сергей молча опустил книгу на колени, и, убедившись, что ему не послышалось, принялся чуть ли не ругать Модестаса, искренне удивляясь его предпочтениям. О лучшем предмете они спорили месяц, пока литовец не сдался и не решил сделать вид, что ошибался. Когда они зашли в зал, свет горел лишь над сценой, на которой уже развивалось действие. Парням пришлось сто раз извиниться и выслушать отборную брань в свой адрес, прежде чем они наконец добрались до нужных мест и, поправив костюмы, принялись смотреть спектакль. Когда Модестас покупал билеты, он правда не знал, на что именно позвать друга. Простояв рядом с кассой около часа, он все-таки решил взять билеты на спектакль «Навсегда» нового режиссера, который недавно приехал из Риги. Сюжет был довольно прост: парень любил девушку, но она не отвечала взаимностью, потому что надпись на ее руке принадлежала другому. Автор обещает неожиданную развязку, но Модя уверен — кто-то из них просто умрет в конце. Подумав о смерти родственной души, Паулаускас чуть нахмурился, вспоминая свою ситуацию. В голову снова лезли мысли о том, что может быть сейчас его пара еще жива, дышит, даже не подозревает о своей гибели. А Модестас знает — знает, что она умрет, но ничего не делает, продолжает жить дальше, словно тату на его запястье — это настоящая надпись, словно не он придумал эти слова. — Настолько сильно переживаешь за местного Ромео? — шепчет Сергей прямо в ухо, литовец вздрагивает и непонимающе смотрит на соседа. — Рука. Модестас опускает взгляд и видит свои пальцы, крепко сжимающие предплечье Белова. Нервно улыбнувшись, литовец оддергивает ладонь и переводит взгляд обратно на представление, не замечая грустного вздоха Сережи. На сцене двое молодых людей беседовали, кружась в вальсе среди массовки. — Ох, Анна, отчего твои очи так грустны? — спрашивает парень с явным прибалтийским акцентом. — Неужели я сделал что-то не так? — О, Поль, вы все делаете верно, но я так больше не могу. Все это слишком, слишком! — кричит девушка и в слезах убегает за кулисы. Парень непонимающе смотрит ей вслед и, опустившись на колени, обращается к высшим силам. — О Боги, подскажите мне, в чем моя вина?! За что я так провинился перед вами, что люблю я ту, которую не должен! Действие заканчивается, и красный плотный занавес закрывает освещенную сцену. В зале включается свет, мужской голос сообщает об антракте на десять минут. Литовец поворачивается к Белову и ловит на себе его чуть прищуренный, будто пытающийся что-то узнать взгляд. — Ты чего? — спрашивает Паулаускас и, нахмурив брови, всем корпусом поворачивается к Сергею. — Почему этот спектакль? — спрашивает Белов и смотрит на товарища с неподдельным интересом в ожидании ответа. — Если тебе не нравится, мы можем уйти… — Просто скажи, почему ты выбрал этот чертов сюжет?! — вскрикнул Сергей, тут же чувствуя на себе любопытные взгляды. — Простите. — Я не… — Модестас замялся. Он особо не задумывался, почему выбрал именно этот спектакль. Это произошло совершенно случайно. Белов смотрел на него так пристально, будто с опаской, что Модестас нахмурился еще сильнее, пытаясь понять, почему Сергей так остро отреагировал на банальный сюжет, который можно встретить где угодно, у того же Пушкина. — Я не знаю… Как только Белов открыл рот, чтобы ответить, свет снова погас, и мужской голос сообщил о начале спектакля. Сергей тяжело вздохнул и перевел взгляд обратно на поднимающийся занавес. Модестас больше не смотрел на сцену и лишь краем уха слышал, как главная героиня в очередной раз плачет, слышал, как Поль обещает, что совершит самоубийство, если не будет любим. На протяжение всего спектакля литовец не отрывал взгляда от парня в стареньком поношенном костюме отца, с угольно-черными волосами и голубыми, холодными глазами. Сам Белов сидел спокойно, будто не чувствуя на себе прожигающего взгляда карих, отливающих карамелью глаз. — О, Поль, за что вы так со мной?! — громко закричала актриса, привлекая внимание литовца. — Поль, прошу Вас, слезайте! — Нет смысла жить в мире без любви! — кричит в ответ мужчина, стоя на крыше высокого здания. — Ох, Анна, милое дитя, знала бы ты, как я люблю тебя! — Я знаю, Поль, я знаю все, — девушка подбегает к нему и, цепляясь за края мундира, встает рядом с ним на край. — Но раз ты готов совершить самый страшный грех пред божественным судом, то я сделаю это с тобой. — Но… — Замолчи! Замолчи! Замолчи! А теперь прошу…не держи зла и прощай! — Анна прикрывает его рот ладонью и, глубоко вздохнув, толкает Поля с края декорации. Мужчина летит вниз со сцены, а девушка, оставшись в одиночестве, шепчет, — Уж раз на Земле был Ад для тебя, то пусть, — она поднимает взгляд к «небесам», — ты будешь любим хотя бы в Раю. Занавес опускается, и на сцену поднимаются все актеры вместе с тем самым рижским режиссером. Многие зрители восторженно аплодировали, поднявшись с мест, некоторые сидели в слезах, кто-то просто оставался в кресле и молчал, пытаясь понять, что и зачем сейчас произошло. На улице уже стемнело, когда двое парней вышли из театра. На площади перед Большим толпились туристы, почти все зрители решили посетить местный бар и поговорить с известным режиссером. У Модестаса было желание ударить этого самого режиссёра или врезать самому себе, потому что взгляд Белова был таким обреченным, что его хотелось просто обнять и приласкать, как ребенка, прошептать на ухо слова поддержки. Литовец снова нахмурился — он все еще не понимал, почему Сергей так отреагировал на спектакль. Паулаускас пробежался взглядом по силуэту друга, глаза остановились на запястье, на том самом месте, где должна быть надпись. — Что у тебя на руке? — спрашивает Модестас. Сергей вздрагивает и непонимающе смотрит на друга. — Ты мне ни разу не показывал свою надпись, даже словом не обмолвился, что у тебя там. — Может потому что это не твоего ума дело? — неожиданно резко отвечает баскетболист, убирая руку в карман. — Возможно было не моим, до тех пор, пока ты не накричал на меня в театре, — также грубо отвечает литовец, отчего его акцент становится более выраженным, — Что у тебя на твоем чертовом запястье? — Отъебись, понял? Ты мне не мамочка! — огрызается Белов, и тут Модестас подлетает к нему и насильно вытаскивает чужую руку из кармана пальто. — Какого хуя?! — Сам не скажешь, я посмотрю, — Паулаускас хватает запястье Белова и уже собирается поднять рукав, как тот со все дури бьет Модестаса прямо в скулу. Не ожидавший такой реакции капитан отшатывается назад, прикладывая ладонь к разбитой щеке. — Какого черта, Серый?! Белов несколько раз моргает растерянно, переводит взгляд со своего сжатого кулака на лицо друга. Он не планировал ударять литовца, хотел только оттолкнуть, но вышло то, что вышло. Сергей закрывает глаза, глубоко вздыхая, разворачивается и идет в сторону пешеходного перехода. — Я блять о тебе волнуюсь, а ты так со мной поступаешь! — кричит ему вслед литовец, поправляя развязавшийся шарф. — Taip nuėjo tu! Еще раз коснувшись разбитой скулы, Модестас идет в противоположную сторону, тихо повторяя проклятья на родном языке. Баскетболист уже подходит к пешеходному переходу, когда слышит скрип шин, а за ним громкий глухой стук. Следом раздаются крики людей и визг тормозов других машин. «Сережа», — проносится в голове литовца и, быстро развернувшись, он что есть сил бежит в сторону, с которой слышатся страшные крики. На месте перед Модестасом предстает ужасная картина. Машина видимо потеряла управление на гололеде и перевернулась, рядом с ней валялась коляска, а на тротуаре сидела и плакала женщина, прижимая к себе грудничка. Модестас оглядывается еще раз и наконец находит Белова. Сережа неподвижно лежит среди осколков от лобового стекла. Не слушая окриков зевак, стоящих на тротуаре, Модестас подлетает к Белову, пытается оттащить друга на безопасное расстояние от места аварии, но его нога прижата к земле тяжелой машиной. — Кто-нибудь, вызовите скорую! — кричит литовец, и аккуратно устраивает голову друга на коленях, краем глаза замечая еще несколько тел. — Все будет хорошо, Серый, все будет хорошо, — шепчет Модестас, поглаживая Белова по волосам. Паулаускас опускает взгляд и замечает кровь на своих руках. — Нет, нет, нет, прошу, Сережа, только держись, — отчаянно просит литовец, утирая подступающие слезы чистой стороной ладони. Ему кажется, что все повторяется. Ему снова одиннадцать, он сидит в переулке и прямо у него на руках умирает небезразличный ему человек. Дышать становится трудно от мысли о том, что история может опять повториться и он потеряет его. Человека, который с самого первого дня терпел все его заморочки, всегда выслушивал и помогал, даже когда Модестас не просил помощи. Все эти шесть месяцев Модя знал, что он всегда может опереться на плечо друга, и тот никогда не будет против. А сейчас этот самый друг лежит в луже собственной крови, прижатый машиной, действительно нуждается в помощи, а Модестас не может ничего сделать — не может унять боль или пообещать, что все будет хорошо. Он может ровным счетом ни-че-го. — Боже, прости меня. Если бы не мой глупый вопрос про надпись, сейчас все было бы хорошо, мы бы снова пошли в твою квартиру, купили пару банок пива и обсудили бы бездарность режиссёра, — литовец грустно усмехнулся, — Хотя, знаешь, я бы все отдал, чтобы быть сейчас на твоем месте. Ты не заслуживаешь этого, как и тот парень не заслуживает жить в аду… Боже, Серый, прости, я такой дурак… — Молодой человек, прошу, отойдите, нам нужно место для работы, — за спиной раздается мужской голос. Модестас оборачивается и видит несколько человек в врачебных халатах. Паулаускас лишь сдавленно кивает, в последний раз оглаживает волосы Сергея и отходит в сторону, предоставляя место работникам. Внутри что-то душит так, что дышать тяжело, а к глазам снова подступают слезы. — Везем во вторую, — командует один из врачей, как только Белова вытаскивают из-под обломков и кладут на носилки. — Мне нужно с вами! — кричит Модестас, подбегая к карете скорой помощи. — Вы, молодой человек, кем ему приходитесь? — спрашивает медбрат, занося Сергея в машину. — Витя, не будь идиотом, это же Белов и Паулаускас, — чуть раздраженно произносит главный врач, который несколько минут назад просил отойти от пострадавшего. — Товарищ Модест, забирайтесь. Литовец благодарно кивает и садится в машину, думая о том, что если бы Белов был в сознании, то непременно посмеялся бы над очередным коверканием его имени. Но Сергей неподвижно лежит на белых носилках, а Моде сейчас нет дела до грамотности...