Одержимость

Громкий шум прибоя и холодный до ужаса ветер заставляют Томаса открыть глаза посредине ночи, когда остатки их поселения уже мирно посапывают в своих постелях. Парень устало потирает глаза и медленно присаживается на койку, на которой всего несколько минут назад спал. Кровать с мерзким скрипом издает такой противный для ушей звук, словно оповещая всех вокруг о том, что брюнет проснулся. Однако соседей у Томаса не наблюдается, потому спустя время никто не приходит к нему, чтобы проверить все ли в порядке. По правде говоря брюнет весьма благодарен такому раскладу ведь видеть кого-то ему совершенно не хочется. Парень в очередной раз потирает глаза и оглядывает свою маленькую хижину, служащую ему теперь надёжным домом и пристанищем. Хлипкая и деревянная на вид, на самом деле она довольно прочно защищает Томаса от частых проливных дождей, а также даёт возможность скрыться от надоедливых глаз обитателей Тихой Гавани. Конечно у Томаса еще остались близкие ему люди: Минхо, Бренда, Соня, Арис, Фрайпан, Хорхе, Гарриет… Но даже они не могли заполнить странную и непонятную пустоту, что сейчас царила в душе брюнета. Она глухим стуком отдавалась по всему телу, не оставляя ничего после себя. Иногда Томасу даже хотелось ощутить боль, лишь бы понять, каково это вообще чувствовать, после произошедшего. Он ел, но не чувствовал вкуса, он грустно улыбался ребятам, когда те пытались его приободрить, но при этом не ощущал радости, он понимал, что свободен, но так отчаянно хотел вернуться назад во времени лишь бы попытаться насладиться теми мгновениями, когда Ньют ещё был жив. Это было так странно, и в некоторой мере даже пугающее, но Томас не мог ничего с собой сделать. Единственное, что оставалось для парня это жить прошлым, вспоминая, своего саркастичного, рассудительного и мудрого друга. Своего Ньюта. Иногда воспоминания согревали сердце и отдавались по телу, приятными мурашками. Они будто бы наполняли Томаса теплом и на его лице проступала действительно счастливая улыбка, но иногда воспоминания могли обжечь, напоминая брюнету о том, как долго он отрицал собственные чувства, отвлечённый другой, причиняя боль самому родному. А ещё воспоминания могли невольно напомнить о том, что все осталось в далёком и забытом прошлом, которое никому никак не вернуть… Временами Томасу хотелось поменяться местами с блондином, умереть вместо него, лишь бы не мучиться, вспоминая их, пропитанную страданиями историю любви. «А можно ли это назвать любовью?» — как-то задаётся вопросом Томас. И этот вопрос мучает его весь день, прежде чем он понимает, что если и можно, то только со стороны Ньюта. — Ты ведь действительно меня любил… — тихо шепчет в пустоту брюнет, после этого пугающего осознания собственной никчемности, — а вот я похоже любить не умею, — грустно хмыкает он. — Выбираю не тех. Брюнет ещё долго сидит на кровати, прежде чем встаёт и подходит к маленькой деревянной тумбочке. Тумбочой это конечно можно было назвать с натяжкой, учитывая то, что судя по всему ее делали на скорую руку. Покосившиеся, и, изрядно потрёпанная, она не производила въпечатление прочного строения, однако свою цель надёжно исполняла. На ней бережно лежали два стертых и уже пожелтевших листка. Судя по следам можно было понять, что письмо, перечитывалось явно не один раз, а по едва, виднеющимся разводам, в которых плотная бумага стала чуть тоньше можно было догадаться о том, что эта влага была явно не от простой воды. Томас действительно плакал, когда читал это впервые. Это прощальное письмо действительно причиняло боль, а слова Ньюта настолько прочно откладывались в голове, что брюнет кажется уже выучил их наизусть, но все равно каждый раз, просыпаясь с утра, он просто не мог пройти мимо этих листков, чтобы не прочесть эти строки. Приблизившись, Томас ещё долго рассматривает слова, не вчитываясь в них. Он узнает аккуратный почерк блондина, который остаётся единственным напоминанием о нем. Затаив дыхание Томас вновь начинает читать, уже наболевшие, слова. Дорогой Томми, это, похоже, мое первое письмо, естественно, я не помню писал ли я их до Лабиринта. Но даже если оно не первое, скорее всего оно будет последним. Главное, знай: я не боюсь, смерти, по крайней мере. Страшно забывать, я теряю себя из-за вируса и это меня пугает. Поэтому я каждый вечер вслух повторяю их имена: Алби, Уинстон, Чак… Я повторяю их и повторяю, как молитву и я снова все вспоминаю. Мелочи, например, как изумительно солнце освещало Глэйд в момент перед тем, как оно скрывалось за стенами. Вспоминается вкус рагу Фрайпана, я и не думал, что буду так по нему скучать. И я вспоминаю тебя, как ты первый раз появился в лифте, просто напуганный новичок, который даже имени своего не помнил. Но в тот момент, когда ты побежал в Лабиринт, я понял, что пойду за тобой куда угодно. И я пошел, как и все мы. И я прошел бы через все это снова и не стал бы ничего менять. Я надеюсь, что вспоминая все это много лет спустя, ты сможешь сказать тоже самое. Будущее теперь зависит от тебя, Томми. И я знаю, что ты найдешь верное решение, как всегда. Пожалуйста, береги всех ребят и береги себя. Ты достоин счастья. Спасибо, что был мне другом. Прощай, дружище. Ньют.